Виктор Анатольевич Сиголаев 
На все четыре стороны

Фатальное колесо – 4

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42255927
«Фатальное колесо. На все четыре стороны: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2019
ISBN 978-5-9922-2855-7
Аннотация

Думаете, что детство советского ребенка было счастливым и безмятежным? Наверное, так. Но только не в том случае, когда в голове у обычного второклассника появляется сознание взрослого человека. Причем – из наших дней! С двумя высшими образованиями, с боевым офицерским опытом и памятью, обожженной лихими постперестроечными годами.
К чему может привести такой гремучий симбиоз? Кем станет этот школьник? На чьей стороне окажется?
Собственно, варианта только два: или на стороне добра, или… наоборот.
Но даже если ты выбрал правильный путь, где гарантии, что твой выбор самостоятелен? А вдруг все подстроено какой-нибудь мифической принцессой, возраст которой далеко за тысячу лет? И которая в случае чего просто исчезнет на все четыре стороны? А тебе отвечать!

Виктор Сиголаев
Фатальное колесо. На все четыре стороны

– Благословляю Вас на все
Четыре стороны!

Марина Цветаева

Глава 1
То, что не украшает настоящих мужчин

Шрам будет.
И вновь на пятой точке.
Что же мне так не везет с местом размещения этих чертовых «мужских украшений»? Да и обстоятельства их приобретения в моем конкретном случае какие-то сомнительные. Не очень героические, я бы сказал.
Ну, в первый раз – понятно, тогда я хоть от злодея отбивался и жизнь свою спасал, для чего и крушил почем зря стеклянные витрины в краеведческом музее. Собственно, за это и получил «шрапнелью» в основание позвоночника.
Это еще куда ни шло. Бог, что называется, шельму метит.
Но сейчас, блин… И смех и грех! Никаких опасностей в обозримых окрестностях, и все равно прилетело в нужный сектор – тем же концом, да по тому же месту. Нарочно и не придумаешь! Как говорится, сколько ни крути… торсом – награда по-любому найдет героя. Точнее, даже и не всего героя целиком, а лишь мягкую и беззащитную часть в его тыловой локации. И это уже становится традицией.
В результате – сижу я, значит, на санках среди шума резвящейся детворы и чувствую себя жуком, наколотым на булавку. Сижу и рефлексирую…
Беда.
А кстати, это все зима виновата! И невыносимо ослепительная солнечная погода, украсившая легким морозцем крымские январские денечки одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года.
В нашем городе вообще зимы своеобразные. Атипичные, я бы сказал. Похожи чем-то на позднюю осень где-нибудь в Подмосковье, с той лишь определяющей разницей, что пасмурных дней у нас на порядок меньше. И поэтому нет этой унылой всепроникающей депрессионной хмари, заливающей тоской все центральные районы нашей горячо любимой Советской страны. А снег тут у нас вообще выпадает на десять-пятнадцать дней от силы, и это в самые что ни на есть суровые и холодные зимы. Короче, снега у нас критически мало. И все равно – в целом мире нет более безумных фанатов зимних развлечений, чем мои неприхотливые земляки.
Как только толщина снежного покрова превышает критический сантиметр, а вместо хлюпающих луж под ногами начинает похрустывать редкий и экзотический в этих местах ледок, по дворам и закоулкам лихорадочно извлекается на свет божий весь имеющийся в наличии зимний развлекательный инвентарь. Причем весь и сразу! Тут вам и лыжи, и коньки, и клюшки с шайбами, и самые разнообразные средства для реализации долгожданных скоростных спусков – от банальных санок до школьного портфеля. Не беда, что из-за острого дефицита снежной массы приходится иногда преодолевать «лысые» участки маршрута по асфальту и щебенке. Ничего! Зато в слаломных трассах нет недостатка, холмов и пригорков у нас хватает с избытком. Да практически каждая вторая улочка в частном секторе – потенциальный горнолыжный спуск, вовсе и не обязательно выезжать за город. Что за глупости?
Тут главное – успеть! Пока не растаяло…
Кому счастье, а кому и недели кошмара. Как, к примеру, для ни в чем не повинных прохожих, в ужасе шарахающихся от несущихся со всех сторон и ошалевших от нечаянного зимнего счастья малолеток.
Вот и я, несмотря на свой более чем солидный возраст, раздобыв у соседа старенький агрегат на полозьях, посвятил сорок минут собственного драгоценного времени дикому и оголтелому санному спуску. Кто знает город – по улице генерала Петрова, в той ее части, где она пересекает макушку «дачного» холма. На районе это самая монументальная ледяная горка, метров так двести свободного полета. И проезжую часть нигде не пересекает, что тоже, между прочим, крайне немаловажно. Улица Ломоносова не в счет, она не заасфальтирована. А вот со следующего перекрестка, там, где поперек маршрута выскакивает улица Щербака, асфальт все же есть. И бордюры соответственно присутствуют… твари коварные.
В один из них я и въехал на излете, ознаменовав сим потрясающим актом экстренное окончание своего нечаянного развлечения. Подо мной что-то хрустнуло, и острый обломок древесины с жутким чмоком глубоко вошел под кожу в районе подъягодичной складки, если можно так выразиться с точки зрения анатомии. Я даже боли не почувствовал. Замер как паук пришпиленный, настороженно прислушиваясь к новым и незнакомым ощущениям – к состоянию присутствия инородного тела в собственном и горячо любимом организме.
И время тут же потеряло смысл!
И меркнуть стали краски бытия, мир разделился на «до» и «после»…
Только вот «отряд не заметил потери бойца». Потому что вокруг, как это ни обидно, продолжалось торжество зимнего беспредела.
– Смотри. Смотри! Тут трамплин какой зыковский! А ну давай, Лысый, пробуй! Только чуть в сторону надо…
– А-а-а!.. Гык!!!
– Так в другую сторону… надо было. Там, где деревьев нет. Не сильно долбанулся?
– Я прибью тебя щас, Петрухин!
– Эй, мелкая! Ну, чего ты там? Долго ждать-то? Давай уже, спускайся!
– Да не смогла я! У меня портфель порвался. Подожди, я на дневнике попробую! У него обложка… скользкая.
– Миша! А ну домой, быстро! Михаил! Я кому сказала?! Ты меня слышишь?!
– Еще разик, мама! Ну, мама! Ну, пожа-а-а-лста! Глянь, как могу…
– Эй, шпана! А ну, ша! Черти оглашенные, шума от вас…
– Ой, батюшки! Куды? Куды летишь-то, ирод? А ну дай пройтить…
– Подожди, не спускайся, там бабка чешет! Пускай пройдет.
– Я тебе сейчас дам «чешет»! «Бабка» я ему, какая я тебе «бабка»? Невоспитанный какой…
– А-а-а!.. Гык-гык-гык!
– Та ваще не туда завернул, Лысый! Там же… ступеньки.
– Ну все, Петруха! Капец тебе! Щас я только поднимусь.
– Булка! Ты чего там замер?
О! Вот и меня заметили.
– Все в поря́де, Губа! Ты иди-иди себе. Мне тут просто… посидеть надо. Подумать.
Ага, самое время для самосозерцания. Лучше и не придумаешь!
А горка кричала, рычала, визжала и хохотала. Какой-то безумный карнавал радости и счастья. И только я, приконопаченный злодейкой-судьбой к финишной черте бобслейного заезда, стремительно терял восторженный запал.
В одно мгновение стал лишним на этом празднике жизни.
И на помощь звать как-то неудобно – не хотелось портить людям настроение своими смехотворными (в обоих смыслах) проблемами. Да и… стыдно было, чего греха таить. Подобные ранения, как упоминалось, мужчину особо-то и не красят.
Встал все же кое-как, придерживая поврежденное транспортное средство у себя за спиной, ухватился поудобнее за полозья, хотя какое тут к чертям удобство, да и похромал себе тихонько в сторону дома, благо мы недавно переехали на новую квартиру, тут рядом.
Болевые ощущения все же пришли. С каждым шагом все чувствительней и неприятнее, но что я, не мужик, что ли? В свои-то восемь лет? С учетом еще… сорока девяти, если принять во внимание, что полтора года назад в это детское тело вселилось сознание взрослого мужчины из двадцать первого века. Такой вот фантастический расклад – снаружи ребенок, внутри – дед почти.
Как ни крути, большой уже мальчик!
И сразу же захотелось задать естественным образом напрашивающийся вопрос: какие же бесы потащили этого «большого мальчика» на ледяную горку? Опять детство взыграло? В том месте, откуда сейчас рейка торчит? Тысячу раз зарекался не потакать своей «младшей половине»! Балуешь ты его…
А че, уже и покататься нельзя?
Цыц, паршивец. Не дергай санками!
Блин, больно-то как…
То-то же.
Блин! Опять у меня в голове старый да малый воюют.
Так и шел, шизофренируя своими двумя мозговыми составляющими – взрослой и детской, не забывая при этом чутко и филигранно соизмерять покачивания санок с собственными шагами.
Грустно.
Завтра днем планируется очередная тренировка, и мне крайне проблематично будет сохранить в тайне от партнеров свои новоприобретенные увечья. Замордуют ведь комментариями. Может, простудиться? Зима ведь. А у меня вон все ноги мокрые.
Да только не болею я. То есть абсолютно.
Как раз с момента возвращения взрослой составляющей в свое собственное детство. Сопутствующая аномалия, так сказать. И заживает все на мне как на бешеной собаке. Выражаясь научно – ускоренная регенерация тканей, на что наш начальник Сергей Владимирович давно уже обратил внимание, благо всегда в избытке находились «добрые люди», пытающиеся неоднократно повредить мне мою драгоценную шкурку. Бывало, что и с использованием огнестрельного оружия.
Так что закосить не удастся.
Дома меня без церемоний уложили на живот, вспороли до задницы старенькие лыжные штаны и одним махом извлекли из тела все посторонние предметы. Включая и мелкие занозы. Я даже и не почувствовал ничего особо, потому что мама моя – медсестра от бога.
Чтобы сильно не радовался исцелению, мне тут же антисептировали рану йодом, сопровождая сей поучительный процесс обильными нравоучениями, суть которых заключалась в сожалениях по поводу кратковременности искомых оздоравливающих процедур. И в надежде, что когда-нибудь я уже проткну себе наконец свою бестолковую голову, не дающую покоя, согласно общепринятым постулатам, и ногам, и всем многострадальным конструкциям выше. Звучало, конечно, шокирующе, но… не стоит беспокоиться. Все не так буквально. И это мама не со зла, а для убедительности, так сказать. Для гиперболизации педагогического акта йодотерапии.
Зато младший братик порадовался от души, солнышко наше.
Ему родители по малолетству на горки ходить не разрешают, вот он и тоскует дома один. А тут нате, какой нежданный подарок – целые потоки йода на зловредную задницу. Мелочь, а приятно. Ну да, священной «братской» дружбы у нас с ним как-то не вытанцовывалось. По многим причинам, углубляться не хочу. Те, у кого в семье есть младшие братья и сестры, меня, наверное, поймут.
– Иди-иди, Василий, в комнату. Не мешай.
– Ма-ам! Я посмотреть хочу.
– Нечего тут смотреть. Щепка в попе. Обычное дело для твоего братца. Вон смотри, здесь шрам, здесь рубец. Летопись, а не задница! Этапы боевого пути.
– Эй! Я вообще-то еще здесь. Или вы только одну мою задницу замечаете?
– Не тяни штаны! Не высохло еще. Полежи еще на животе. Десять минут чтобы не переворачивался. В наказание. А будешь много говорить – соседку приглашу. Тетю Свету. И дочек ее, близняшек. Они в медицинский собрались поступать, так пускай полюбуются… на перспективного больного.
Маму хлебом не корми – дай понаказывать с креативом. Вот чувствую, что она педагогически не права насчет близняшек, только спорить с ней – что против ветра… бодаться.
– Все, молчу-молчу. Васька! Пошел вон! Нечего тут пальцем тыкать.
– Василий!
– Там кровь у него! Смотри!
– А что еще должно быть? Компот?
– Хи-хи.
– И завтра в поликлинику пойдем.
– Зачем это? Ты же все обработала! Йодом!
– Положено так! А вдруг столбняк? Пусть врачи посмотрят.
Страшилка про столбняк не нова. Можно сказать, мама кошмарит меня ею все сознательное детство – от ясельных майданчиков до… да, по-моему, аж до призыва в армию!
Еще ужаснее в маминой интерпретации – это перспективы уколов в живот, если вдруг собака укусит. Или уколов в спину, уколов в плечо, да куда угодно, лишь бы не в… «летопись». Считается, что все эти жуткие инъекции чрезвычайно болезненны. Поучительно болезненны! Чтобы, значится, знал, как шкодить, щучий сын!
Дешевые, если честно, страшилки, но Васька, к примеру, ведется.
– Мама! Витьке надо в живот укол сделать – он санки сломал! А они, между прочим, не наши. А соседские!
– Василий, сколько раз тебе говорить, что ябедничать нехорошо? Некрасиво это! Так… ты говоришь, чужие это санки?
– Да-да! Чужие, я знаю. Укол ему! Это дяди-Петины санки.
– Так не выражаются люди. Надо говорить – «санки дяди Пети». Ладно. Папа с работы придет, починит. Господи! Ни своих вещей не бережет, ни чужих! Что за ребенок?
Что, братан, не прокатило?
– А еще он…
– Василий!
– А я и не ябедничаю…
– Да? Тогда ладно. Ну что он еще натворил?
Нормально? Как у них от такой логики голова еще не квадратная?
– А еще он монеты без разрешения брал!
Опа! А вот это залет, боец…
У нас, точнее у матери, есть небольшая коллекция иностранных монет. В основном – немецких, времен Третьего рейха. Находили их в развалинах домов сразу после освобождения города в сорок четвертом году. Плюс монетки стран социалистического лагеря – всякие стотинки, грошики, филлеры да прочие пфенниги. Бабушка одно время подрабатывала вахтером на стадионе КЧФ и общалась с иностранцами. Что называется, не без выгоды. Есть у нас даже, упаси бог, целый один доллар! Бумажный. Серо-зеленый, мрачный и… жутко опасный. Поэтому он и хранится в отдельной жестяной коробочке, как в изоляторе строгого режима. Бедный Джордж!
– Виктор! Это правда?
– Чего «правда»?
– Монеты брал?
– Ничего я не брал. Я даже не знаю, где они лежат.
Вру, конечно. Чтобы я и не знал!
– Ага! Он знает, знает! В спальне на шкафу. За швейной машинкой.
– Так это Василий знает, а не я. Теперь, правда, и я в курсе. На шкафу, говоришь, Вася?
– Василий! Так это ты монеты брал?
Съел?
А не надо было на брата стучать. С кем пытаешься интригами меряться, салага?
Впрочем… как-то само собой стрелки перевелись. Даже без особых усилий с моей стороны. Все, теперь начнутся разборки. Следственно-педагогическое дознание.
Давайте-ка без меня.
– Мам, я посплю. Чего-то в сон клонит. Это от ранения, наверное…
В конце концов, кто сегодня здесь пуп Земли?
– Температуры нет? Дай лоб. Вроде нет. Поспи. Завтра в поликлинику.
– Да слышал я, слышал.
– Василий! А ну иди сюда…
Успехов.
Так. Поликлиника – это даже хорошо. Это отмазка от тренировок, хотя заниматься я люблю. Мои инструкторы Сан-Саныч и Ирина соскучиться не дадут никогда. Всегда что-то интересное показывают. К примеру, как безболезненно задержать дыхание почти аж на три минуты. Или как порезать противнику кожу, имея под рукой только лист бумаги. Или, скажем, способы бесследного нанесения побоев негодяю. Очень болезненных. Гораздо болезненней, чем уколы в спину.
Знала бы мама, чем я там занимаюсь в этом своем шахматном кружке Дворца пионеров, – не пугала бы уколами раненого героя. Веселенькие такие у нас тренировки. Полезные и познавательные. Да только… «летопись» пока болит. Не стоит ее перегружать.
– Мам!
– Да. Ты почему не спишь?
– Передумал. А во сколько завтра в поликлинику? У меня же школа.
– К восьми. Сейчас схожу за талончиком. Опоздаешь на первый урок, ничего страшного. Что у тебя первым, кстати?
– Русский.
– Вот и хорошо. Перепишешь потом задание на дом. А я тебе еще и дополнительно дам упражнение.
– Чегой-то?!
– А не будешь… Осторожнее будешь на этих ваших горках сумасшедших! Чего тебе, Василий?
– А чому Витьке на горки можно, а мне нельзя?
– Сколько тебе говорить: не «чому», а «почему». Научишься выражаться как следует – тогда и посмотрим.
– А я уже умею, умею! Гля: По! Че! Му! Почему-почему-почему!!!
– Хватит! Я тебе сейчас ремнем покажу, где у тебя такое «гля»!
– Ы-ы!
– Мне тут дадут поспать когда-нибудь? Больному человеку?
– Ы-ы-ы!
– Васька! Скоти… То есть братик, дорогой! Не будешь ли ты так любезен ЗАТКНУТЬ СВОЮ ОРАЛКУ!
– Виктор!
– Ы-ы-ы-ы!!!
Обычный семейный вечер. Теплый и задушевный.
Типовой.

Глава 2
Прелести бесплатной медицины

Не все так просто! Здесь вам не тут.
В сказку, что ли, попали?
Талонов к доктору с записью на следующий день не было. Кончились, и что-то мне подсказывает, что и не начинались особо. Пришлось матери с раннего утра лететь в регистратуру – к открытию, к семи часам. А точнее – к половине седьмого, чтобы зазорчик был ефрейторский небольшой… с поправкой на пенсионеров, страдающих перманентной бессонницей.
Ничто не напоминает? Хоть что-то в этом мире остается незыблемым.
Мама – за талончиком, я – из дома вон, хотя точно знаю, что братиком родненьким буду заложен с потрохами. Главное, успеть до маминого возвращения из больницы. Тогда Васькин «стук» можно списать на издержки буйной дошкольной фантазии. И рвение подрастающей ябеды, отягощенное необходимостью вновь идти в опостылевший детский садик.
Коварно? Не буду спорить. Не мы такие, жизнь такая…
На первом этаже нашей жилой пятиэтажки по улице Батумской – проектное бюро, и вход туда по центру противоположного фасада. Но самое главное – рядом с крыльцом этой конторы, которая в такую рань пока еще не работает, есть чудесная телефонная будка. Без стекол по бокам, о чем я заведомо предусмотрительно позаботился. Это чтобы ногами становиться на ребра проемов и комфортно коннектиться с кем угодно. Роста мне не хватает, да я уже прежде рассказывал…
Надо думать, автомат здесь специально поставили, чтобы чертежники не злоупотребляли служебным телефоном внутри конторы. Видимо, какой-то из начальников считает себя жутко предусмотрительным. Поборник трудовой дисциплины во славу социализма, впрочем, спасибо ему…
– Але! Дежурный? Мой код… Ага. Да-да, он самый. Чего? Да сам ты такой. Короче! Веня! Не балуйся на службе. У меня для Пятого сообщение. Записываешь? Знаю, что и так положено. Я просто напоминаю тебе, что-то больно игривое у тебя настроение спозаранку. Открывай кавычки: «Вторник, четырнадцатое января семьдесят пятого. Взял отгул по семейным. Подробности в среду. Старик». Есть? Что? Ну вот тебе какое дело? Чего? Чего-чего? Вы там все что, с дуба рухнули? Какие зачеты? Мне восемь лет! Какая история партии? Веня! Ты прикалываешься, что ли? Все! Все, я сказал. Не знаю ни про какой марксизм-ленинизм. Да! И про него тоже ничего не знаю. И про Мавзолей не помню. Беги, стучи! Все! Конец связи.
Хотел врезать трубкой по рычагам, да чуть сам не рухнул вниз – забыл сгоряча, что стою тут враскоряку в канонических пропорциях. Как идеал витрувианский.
Идиот этот Веня. И тоже – канонический.
Хотя, скорей всего, это шутка юмора. Веня всегда хохмит с очень серьезным видом и замороженным голосом. А поскольку большей частью хохмит тупо, уровень его сарказма вообще не поддается измерению. Может быть, наши и сдают зачеты по идеологическим нормам, только с какой такой пьяной радости и я должен корячиться?
Дебилы! Так и норовят испортить настроение с утра пораньше.
Не стану утверждать, что и мать вернулась в чудесном расположении духа: в регистратуре явно была очередь. Многим, наверное, не спалось. Минут пятнадцать еще впустую ушло на размазывание подрастающей ябеды по стенам родных пенатов – здесь мой тонкий расчет оказался верен, – и только потом мы выдвинулись в сторону поликлиники. Здесь, на мое счастье, идти недалеко – до площади Восставших, минут десять ходу. «На счастье» – потому что с недавнего времени мне булками лишний раз шевелить стало как-то не в кайф. Может, нерв зацепил? Тянет что-то в ягодице. И если приходится сидеть, то совершенно без удовольствия.
Как, например, в этой долбаной очереди в поликлинике.
Я и не сидел особо. Слонялся по выцветшим линолеумным квадратикам коридора, пытаясь установить закономерность их шаловливой расцветки в общей цветовой гамме. А заодно со скуки рассматривал посетителей.
– Витя! Далеко не ходи! Скоро наша очередь.
Ага! Знаю, как «скоро».
Зачем, спрашивается, вообще талоны дают? За которыми нужно ни свет ни заря еще и очередь отстоять в регистратуре. А на нашем талоне, прикол, еще и время указано – «восемь-четырнадцать». Не пятнадцать и не десять. Четырнадцать! Какое тонкое глумление. Глава иезуитского ордена, наверное, прыщами изошел бы от зависти.
В четырнадцать минут наша очередь, разумеется, не подошла. И даже не собиралась, собственно. Больше скажу: мы даже не были «следующими», как предполагалось. Впереди маячили еще две персоны на прием – парочка пожилых бабуль без видимых повреждений. Впрочем, мои увечья тоже особо в глаза не бросались. Кстати, непонятно – начало приема в восемь, у нас назначено на четырнадцать минут, а перед нами – трое! И все с талончиками. Прием по четыре с половиной минуты?
Чудеса бесплатной медицины.
Непостижимо!
– Это ведь ужас какой, – убеждала старушка, та, что перед нами, ту счастливую бабулю, чей заход к эскулапу должен был сейчас состояться. Тон рассказчицы явно рисковал вот-вот сорваться с менторских интонаций на драматично-завывающие. – Скоро из дому во двор нельзя выйти будет. Куда участковые-то смотрят? Безобразие!
– Нет таперича милиции. Такой, как раньше. И не видно, и не слышно. Беда!
– А ведь были времена – на каждом перекрестке стояли! В белой форме! В ремнях!
– Ага! Герб на шлеме. Рево́львер. И палочкой так машет – туда, мол, езжай. А туда, стало быть, нельзя. Никак не можно.
Шлем?
Это же сколько лет бабушке? Точно знаю – с двадцать пятого года у представителей рабоче-крестьянской милиции были предусмотрены фуражки с околышами. Или еще раньше?
– А сейчас? Сейчас-то как? Говорю же, безобразие!
И богатый мимический пассаж на тему «да чего там говорить, и так все ясно».
– Да уж. – Гримаса понимания и солидарности в претензиях. – А давеча в Камышла́х?
– Ох уж эти Камыши, Господи, страсти Христовы! Кошмар наяву! Беда бедовая.
– Да не в Камышах, Петровна! Не в Камышах, а в Камышлах! Ты че путаешь-то? То бухта, а то деревня. На Северной стороне. Чай, не знаешь?
– Как не знаю? У меня кума там огородик держит. В Камышлах-то. Ногу там сломишь, ни дороги, ни тропинки.
– И то верно…
Я от нечего делать навострил уши – все равно заняться нечем.
Ну, что там у вас за ужастики?
– А что у вас говорят?
– Так то же, что и у вас: убили всех. Почитай, всю семью – три человека. Бабку, деда и дочку, разведенку без детей. Всех изверги жизни лишили! Не пожалели.
– Говорят, кровищи-то, кровищи!
– Так все залито было! И ведь терпит на земле Господь зверей этих.
Да уж. Ну и новости у старушек! Я думал, кости сейчас станут перетирать какой-нибудь «шалаве», юбку ей заочно мерять, а тут…
Камышлы? На Северной стороне, значит. Приблизительно представляю, где это. Хотя и не точно, надо спросить у начальника.
– …Топором, известное дело. Покуда спали. Прямо в постелях. И домик обчистили подчистую, – продолжала выдавать информацию первая старушка.
– Так что там грабить у пожилых-то людей? На похороны разве что, – со знанием дела отвечала вторая. – Так и не нашли кто?
– Нашли, знамо дело. На следующее утро и отыскали душегуба.
Еле заметная пауза. Бабке не чужда теория драматургии момента.
– Ну-ну! Кто же это?
Мне самому стало интересно.
– Так алкаш местный. Из той же деревни.
– Выпить, что ли, не на что было?
– Вестимо дело.
– А как нашли?
Толковая какая старушка! Я сам точно такой же вопрос задал бы на этом этапе. Недооцениваем мы старость…
– Так ведь по следам! Ирод этот выходил ужо из дому, так и собаку старую да глухую зарубил. Та даже и не тявкнула ни разу. А он в раж вошел, остановиться не мог. И пятна кровавые по снегу до его дому так и тянулись. Через всю деревню. А утром, как нашли его, он пьяный и оказался. В одной руке бутылка, что в доме у убитых взял, а в другой – топор в крови.
Странный какой-то убийца. Тоже какой-то театрально-демонстративный.
– А говорил что?
– Так поди ж знай! Мне не докладывают. Только понятно и так: трубы горели.
Со знанием дела говорит бабуля. Знакома не понаслышке. Дед, что ли, бухает?
– Моего старого, почитай, как прижмет раз в месяц, так лучше самой дать, – подтвердила мою догадку рассказчица. – Рука у него… ух, тяжелая. Так неделю и пьет беспробудно. Тихо и культурно. Только и успевай подносить, чтобы не осерчал. Говорит: «Я в Адлер уехал». Запой, стало быть. А как вернется снова, считай, «из Адлера» – душа-человек!
Это понятно. Хотя и не так интересно.
Что же это за убийство такое кошмарное? И Пятый ничего до нас не доводил. Впрочем, почему я решил, что он должен? Если в преступлениях нет перспективы нашего участия, никто и не будет нам про них рассказывать. Тем более когда подозреваемый уже найден. Хотя странный какой-то это подозреваемый. Может, больной на всю голову?
И собака…
Собаку зачем изничтожил? Злодей недостаточно удовлетворил свои кровожадные потребности, убивая людей? Зверски, надо заметить, убивая! Скрытый суперсадист? Или, испытывая смутное желание все-таки быть задержанным (из книжек мы знаем, что все маньяки об этом мечтают), он специально извел животину, чтобы кровавый след от собачьей будки тянулся до самого его дома? Ерунда какая-то.
Что-то здесь другое.
Я почувствовал, что мысленно вхожу в состояние, похожее на охотничью стойку. Как тот сеттер на дичь. Не бьются показания у старушек. Не ложатся ровно. А с другой стороны, разве это надежный источник информации – бабушки в поликлинике? Чего я взъелся вообще? Свербит в одной известной точке? Так она, на минутку, у тебя травмирована, должна свербеть. Чешется – значит, заживает, как компетентно заверяет меня моя мама.
И все же…
С недавнего времени я как-то по-другому стал относиться к подобным смутным ощущениям. К тем, что на грани эзотерики, хотя и не верю я во всю эту мистику. У любого явления существуют удобоваримые объяснения. У следствий есть причины, качество всегда появляется из количества, а без борьбы противоположностей не будет движения вперед. Прогресса не будет, разве не так нас учили?
Значит, и собаку убили не просто так.
И это «не просто так» что-то мне отдаленно напоминает. Что-то из глубины истории.
Я не говорил, что до переноса в детское тело из две тысячи пятнадцатого в тысяча девятьсот семьдесят третий я был историком? И преподавать начал еще в армии – солдатам-срочникам в девяностые годы.
А историков, как и офицеров, бывших не бывает.
Собака…
Опричники? Собачьи головы, притороченные к лукам седел? Да нет. Что-то ближе. Что-то из современности. Из времен…
– Пошли! – азартно шепнула мне на ухо мать, прерывая на взлете почти готовую уже родиться мысль. – Тихонько только!
Я с недоумением оглянулся. Куда пошли? Уже к врачу? А старушки?
А старушки так самозабвенно обсуждали деревенскую трагедию, что не заметили, как подошла их очередь, – из кабинета только что вышел текущий клиент. А мама заметила. Она у меня никогда в облаках не витает.
Стараясь не демонстрировать избыточную торопливость, мы степенно продефилировали к заветной двери и неожиданным для окружающей очереди рывком преодолели последнее препятствие. За спиной многоголосо вякнули и… остались за дверью. В прошлом. На задворках истории.
А перед нами – вот она, заветная цель!
Пора снимать штанишки.

Глава 3
Ликбез на злобу дня

– Я все равно ничего не понял. Почему на втором съезде? Почему не на первом?
– Сан-Саныч! Не позорь мои седины. Это каждый ребенок знает… у нас… кх-гм… в Советском Союзе.
– И я знаю! Я только понять не могу.
– Вот смотри, к примеру, ты какого числа родился?
– Двадцать девятого.
– Ну. Месяца какого? Сан-Саныч. Не тормози!
– Так этого… февраля…
– Ничего себе. Кривой Касьян? Крутяк. Вон оно в тебе все откуда… Оригинально. То-то я и смотрю…
– А в бубен?
– Понял, коллега, не педалирую. Продолжаю мысль. Двадцать девятого февраля ты родился, значит, зачали тебя… э-э… двенадцать минус девять… плюс два… в мае. В самом конце, если ты не семимесячный.
– Все-таки в бубен?
– Не отвлекайтесь, уважаемый. На мелочи. Если расценивать все эти события исключительно с точки зрения физиологии, то ты, душа моя, родился вовсе и не в феврале, а… в конце мая предшествующего года, строго говоря. Не буду уточнять, в каком виде и в каком конкретно папином органе. Не надо краснеть, взрослый уже мальчик. Ирина, хватит ржать! Мешаешь формулировать.
– Об этом как-то не принято…
– Отставить, поручик. Тут вам не институт благородных девиц. История партии – это тебе… не хухры-мухры… не мелочь по карманам тырить!
Кто не верит своим ушам – я действительно консультирую своего боевого товарища по курсу истории Коммунистической партии Советского Союза. Факультативно. И не без креатива, разумеется.
– Ну, продолжай…
– Итак, выработали… кх-гм… тебя когда? В конце мая. Но свет Божий ты увидел только в конце февраля следующего года. И это – твой официальный день рождения. Формально-традиционный. По паспорту. Так и с партией – на первом съезде, который подпольничал в Минске, произошло, образно говоря, за-ча-ти-е! Всего-навсего девять делегатов со всей России! Ни программы, ни устава, один только манифест… подмахнули. Да резолюцию об образовании РСДРП. Здесь понятно?
– Ну.
– Баранки гну! Запомни, первый съезд партии – это только демонстрация желания. Совокупление. Коитус. Впрыск. Чик – и… побежал сперматозоид по трубам…
– Мне так и рассказывать на парткомиссии? Про сперматозоид?
– Если хочешь… чтобы в комсомольцы разжаловали. И служить любишь не на северном побережье Черного моря, а на южном берегу Баренцева. Так вот. Первый съезд прошел себе, всех делегатов благополучно арестовали и забыли, как дурной сон. Власть в России даже и не напряглась особо. Вовочки Ульянова в Минске, кстати, и не было вовсе. Он в это время в Шушенском рябчиков постреливал да селянок щупал.
– Как-то… неуважительно…
– Переживет. А на втором съезде, в Лондоне, Ленин уже присутствовал. Вот тогда революционеры и разработали устав, программу, а заодно и раскололись до кучи – на большевиков и меньшевиков. С одной стороны Ленин, с другой – Плеханов. Запомни хоть это. Партия была фактически уч-реж-де-на. И это слово запомни. Гораздо полезнее будет, чем сперматозоидами себе голову забивать… в обоих смыслах этой метафоры.
– Фу-ух. Вот оно мне надо?
А я даже соглашусь. Вот оно ему надо?
Налицо – вакханалия идеологического кретинизма. Зачем Козету разбираться в этих мудреностях, перекрученных до безобразия? Ладно я, историк. Еще что-то смутно помню обо всех этих «ненужностях», со студенческой скамьи. Но Сан-Санычу-то это зачем? Мало вам того, что он и так – гений оперативной работы? Профессионал с большой буквы? Или есть опасения, что дрогнет у профессионала одна из его идеологических подпорок, и крен пойдет куда-нибудь… на Запад.
Бред полнейший.
Дежурный Веня, кстати, не шутил: вся Контора в течение этой недели сдавала внеплановые Ленинские зачеты. Обливаясь слезами и чернилами, красочно оформляла конспекты «первоисточников» – тупо переписывала ленинские статьи из 55-томного популярного издания в общие тетради, которые должны быть не меньше, чем в девяносто шесть листов. А что, вы спросите, бывает больше? Нет, господа, то есть… товарищи, больше и… дальше – уже некуда.
Мы сидим в нарядной Ленинской комнате в красивом здании на улице, кстати, все того же дедушки Ленина. Здесь у нас Главный штаб – административный корпус городского подразделения. И сюда сегодня согнали целую кучу оперативников, накачали жути и рассадили по кабинетам расслабляться. В смысле, готовиться.
Я – внештатник, поэтому надо мной никто измываться не собирается. К счастью.
Но ведь я и не железный! Сочувствую, понимаешь, коллегам – помогаю, чем могу (хорошо, что у меня почерк корявый, уже припахали бы «товарищи»), морально большей частью.
– Не надо эту статью конспектировать, Ирина. У нее только название короткое – «Что делать?», на самом деле… замучишься потом ее защищать. Переписывай «Апрельские тезисы», там все коротко и понятно – вооруженное восстание, захват власти, и вперед! Наша тема.
– Старик, ты откуда все это знаешь?
Это она по инерции.
На самом деле в нашей группе только одна Ирина и в курсе, что мое сознание из двадцать первого века – я ей сам про это рассказал полтора года назад в пароксизме истерического откровения. И если кто и сможет объяснить мою компетентность в вопросах идеологической демагогии, так это только Ирина. Ну, еще и начальник, Сергей Владимирович, позывной Пятый – Ирина ему сто пудов все обо мне доложила. Хотя он виду и не показывает. Держит наши отношения в тонусе недосказанности, так сказать. Чтобы не расслаблялись паршивцы.
Вот так все сложно.
– Вундеркинд я просто, – озвучил я официальную версию собственной «гениальности». – Улыбка природы. Вы бы не отвлекались, студенты, час остался до Голгофы. Вы, кстати, узнали, кто у вас зачет принимать будет? Разведчики.
– А то! Обижаешь, начальник, – ощерился Сан-Саныч, он же Козет, он же Ромео великовозрастный, так как сохнет по Ирине, полагая, что этого никто не замечает. – Нашим экзаменатором назначен некто Полищук Сергей Михайлович. Инструктор культпропотдела горкома КПСС. Инвалид войны, ветеран, герой партизанского движения, кавалер орденов и все такое прочее. Суровый мужик, говорят. Режет каждого второго. Принципиально – через одного.
– То есть, если я правильно понял, в вашей сладкой парочке жертвенный баран уже назначен?
– Сам ты баран! – взвился Сан-Саныч, хотя конкретно его, собственно, я этим чудным домашним животным и не называл. Взвился и… тут же стух обреченно. – Да, впрочем… Скорей всего. Не знаю, как этот чертов зачет сдать. Старик, ты же вундеркинд, придумай что-нибудь.
– Заболей.
– Да уж. Долго думал, «улыбка природы»?
– Тогда на гауптвахту загреми.
– Ты с Луны свалился? Нет у нас гауптвахты. Только следственный изолятор. И если туда загремишь, то выход только на восток. На северо-восток, если точнее.
– Ну, я не знаю. Сдашь со второго раза, если лажанешься, чего здесь страшного?
– Ты вообще дикий? А еще вундеркиндом называется. Не сдашь – минус премия, второй раз – под взыскание, третий – несоответствие, четвертый…
– Хватит, хватит. Я понял. Запамятовал просто… масштабы вашего маразма.
– Вашего?
– Мальчики, хватит, не ссорьтесь, – вовремя вступилась Ирина. Она-то прекрасно знает, что я имел в виду.
– Во! Я придумал, Саныч. Надо дело какое-нибудь форс-мажорное замутить!
– Форс… чего? Мутить?
– Организовать! И чего-нибудь горящее! Острое. Резонансное. Суперпуперважное. Чтобы не до зачетов стало начальству. Как с похитителями девушек было, помнишь? Из Москвы тогда проверяльщики сюда косяком шли. Или с Богданом-антисоветчиком…
– Ну, так-то так… Только где такое дело взять?
– Слушай, тут старушки в поликлинике про групповое убийство чего-то сплетничали. На Северной. Нет информации?
– Не-а. А когда это было?
– Не доложили бабушки. Поставлю им на вид. Ирина, узнаешь?
– Легко. Только было бы там что-то важное…
– Да это понятно. Просто… как бы это объяснить…
Как сослаться на чутье?
Про мою чуйку в отделе ходят легенды.
Про то, что неприятности в форме интересующих Контору правонарушений тянутся к моей травмированной пятой точке, словно мухи на… мед. Пчелы, наверное, будет точнее, да не суть важно. Важно то, что в новой своей реинкарнации, в теле восьмилетнего школьника взрослое сознание притягивает к себе самые опасные злоключения.
Проверено опытом.
Необъяснимо, но факт. Очень нужный и полезный факт для нашего начальника. И он просчитал этот феномен с первых же минут нашего знакомства позапрошлым летом. Влет. Может быть, наш Шеф тоже того… какая-нибудь аномалия? Во всяком случае, в деле своем он зверь. И чутья это касается, и опыта, и навыков.
Так вот, подсказывает мне моя чуйка, что убийство стариков и бездетной женщины в местечке Камышлы не так просто, как кажется. И не пьяный маргинал это сотворил, тут моя интуиция просто в истерике бьется. Не так все просто.
К тому же… собака.
Почему мне так не дает покоя расправа над животным?
Люди убиты! Молодая женщина и ни в чем не повинные старики! Где-то землю топчет нелюдь, воздух собой паскудит, а я уперся рогом в собаку…
Неожиданно я заметил, что вокруг воцарилась напряженная тишина.
Затаив дыхание мои товарищи ждали, что я там дальше буду оракульствовать.
Да что же это такое? Что это за культ моей личности? Может, мне с бубном в следующий раз на работу приходить? Да с вороньими черепами на поясе тут пляски устраивать? Вокруг костра из учебников по истории партии? Как дети малые…
Я вздохнул.
– Не знаю. Мало информации. Ирин, узнай, а? Село Камышлы на Северной стороне. Пожилой хозяин, его жена и взрослая дочь зарублены топором. И собака… тоже. Вроде нашли подозреваемого, односельчанин-алкоголик.
– Хорошо, узнаю. Только к вечеру. Поздно уже будет…
– И еще. Это не из-за зачетов. Просто… неспокойно мне что-то…
– Ага! Когда тебе «что-то неспокойно», у нас пуканы рваться начинают!
– Саша!
– То есть я хотел сказать… э-э…
– Не напрягайся, Сан-Саныч. Все поняли. И… ты прав. Чувствую, опять мы на пороге грандиозного шухера. По крайней мере, в виде предстоящих Ленинских зачетов – это уж точно. Как минимум.
– Умеет же утешить… мама моя! Двадцать минут осталось. Чего еще почитать?
Черт. Козет явно в панике. Этот дядя с десятком головорезов справится походя, не напрягаясь, – даже пульс не участится. А здесь перед простеньким экзаменом – явно в предынфарктном состоянии.
– Саша, ничего не читай, нет смысла. И нового не запомнишь, и старое в голове перемешаешь в винегрет. Лучше расслабься и переведи дух, больше пользы будет. Медитируй.
– Тебе, Ирина, хорошо говорить. У тебя память как…
Не продолжил аналогию. Зная Козета с его «образным» мышлением, все поняли – продолжения не будет. Тем более что мой инструктор в трансе. Аж жалко мужика.
– Слушай, Саныч! Хочешь «козырь в рукаве»?
– Чего-чего?
– Есть одна информация, которая может тебе помочь на зачете.
– Ну?
– Какой съезд был последним?
– Тоже мне вопрос. Двадцать четвертый – на каждом углу транспаранты…
– Правильно. Про итоги съезда спрашивать не буду, их не каждый горкомовец сможет внятно перечислить. Но ты должен знать твердо – резолюцию по отчетному докладу можно образно назвать… запомни, Саныч… Брежневской «Программой мира».
Опасная игра вообще-то.
Нет пока еще в природе понятия «Программа мира», хотя резолюция принята аж четыре года назад. Лишь в этом году брежневские подхалимы станут называть стратегию царя Леонида пафосным словом «Программа…». По образу и подобию завсегдатая Мавзолея, питавшего слабость к этому словечку. И если Козет между делом вставит это креативное словосочетание в свое блеяние на зачете, это будет по-новаторски дерзко. И в десятку, так как искомые тенденции уже витают в воздухе.
Так пусть Саныч и будет первым!
– Саша, ты запомнил?
– Да, Ир. «Программа мира». Брежневская. Я же не тупой. Разрядка там. Ограничение ядерного вооружения, термоядерного, химического…
– Саныч, уважаю. Все правильно. Фишку придерживай напоследок. Сразу козырями не свети.
– Витек! Ты уж как маленькому мне не разжевывай.
– Все, молчу-молчу.
Вот и хорошо.
Оклемался вроде, раз огрызается.
А нам того и надо.

Глава 4
Жребий брошен, господа

Не помогла Сан-Санычу «Программа мира».
Видимо, не до конца ее продумал наш «дорогой Леонид Ильич». Либо Козет тормознул, впал по своему обыкновению в ступор, когда не надо. На деталях, скорей всего, посыпался. Срезал его на мелочах суровый партизан идеологического фронта. На тонкостях и нюансах возмужания всеми нами любимой партии в годы Гражданской и Великой Отечественной войн. Скажу по секрету, при желании на этой теме засыпать можно любого! Даже меня, не побоюсь этого позорного признания.
Загнанный в угол Сан-Саныч все же решился использовать мой «козырь», да только угрюмый инструктор культпропотдела даже бровью не повел на «хайповую» фишку – или не слышал еще про новомодный термин, или… Козет был уже заранее приговорен. Обречен на заклание, аки агнец невинный. «Режу каждого второго», – помните? Тупой и беспощадный принцип аксакала идеологической юрты. Неумолимая децимация бойцов с поправкой на обстоятельства современной цивилизации.
Короче, не видать Сан-Санычу премии, как собственных ушей. И неделя сроку на пересдачу зачета. Без надежды на благополучное разрешение этой проблемы. Если только…
– Сергей Владимирович, – обратился я к Шефу, – какие у вас ассоциации вызывает факт убийства домашних животных после зверского уничтожения хозяев?
– Услышал про резню в Камышлах? – в секунду расшифровал меня начальник. – Откуда?
– Старушки судачили в больнице.
– Старушки? Любопытно. И двух месяцев не прошло, а уже… судачат.
– Я удивляюсь, почему вообще весь город на ушах не стоит.
– Потому и не стоит, – многозначительно поджал губы начальник. – Вовремя меры приняты. Только, я смотрю, у некоторых память девичья. Не по годам…
– Засекретили, что ли?
– А ты как думал?
– Да ничего я и не думал. Просто странно – как такое можно засекретить? Всю деревню на подписку?
– А что, думаешь, сложно?
– Да, действительно, чегой-то я… и все же… про собаку. Вы как-то ушли от темы.
– А что собака? Между прочим, если бы ее подозреваемый не зарубил, то и следов бы не было. А так – кровавый проспект от дома до дома. И в конце цепочки отпечатков – валенки на крыльце, прямо перед дверью. А на них – кровь и собаки, и всех остальных жертв. И топор рядышком, к стеночке приставленный.
– А разве топор не в руках у убийцы нашли?
– Тоже старушки напели?
– Ну да. Чего-то я не подумал. Недооценил глубину творческой фантазии пенсионеров. Точнее… переоценил.
– Топор аккуратно прислонили к стенке около дверного откоса.
– Аккуратно? – Я внимательно посмотрел на Шефа, ни на секунду не подозревая его в наивности.
Глаз он не отвел. Гляделок своих, наглых и бесстыжих.
– Это не наше дело, – буркнул Сергей Владимирович, раздражаясь неизвестно на что, – и подозреваемый… найден уже.
– Долго искали? Не запарились?
– Чего ты от меня хочешь? – вспылил все-таки начальник. – Чтобы я дело взял? А где тут угроза государственной безопасности? Не скажешь?
Вообще-то он у нас выдержанный мужчина. С холодной головой и… слегка подогретым сердцем. И руки… моет часто. И ноги… наверное.
– Я хочу понять, что меня беспокоит по поводу этой собаки. Кроме того, что ее специально зарубили для фальсификации следов.
– Наглец ты, – устало вздохнул Шеф. – Упрямый и настырный. Скачешь опять впереди паровоза.
– На том и стоим… вернее, скачем.
– Между прочим, с фальсификацией следов ты озвучиваешь одну из версий, как неоспоримый и состоявшийся факт. А это, драгоценный ты мой, непрофессионально как минимум.
– Знаю. Только ничего поделать с собой не могу.
– А вообще… убивать живность вместе с хозяевами – это бандеровские прихватки. Со времен войны…
Есть!
Вот что меня мучило.
Ай, молодец начальник. Шевельнул в моей голове самый нужный камушек. Да так, что плотина рухнула и меня прорвало.
И я ему все вывалил. Сбивчиво и сумбурно, не успевая за собственной мыслью, – так много информации поперло из кладовых памяти.
Историк я или нет?

Их называли «шу́цманы» – полицаи охранных команд.
Шуцманшафт, шу́ма, шума-батальоны СД, набираемые из представителей населения оккупированных территорий. Или из военнопленных солдат Красной армии, если те не евреи, не цыгане и не коммунисты. Только пленные красноармейцы очень редко шли в полицаи, большинство из них предпочитало трагическую долю узников лагерей смерти. Предателями становились единицы.
Основной состав шума-батальонов был представлен из «местных кадров». Большей частью из уголовников всех мастей, бандитов, дезертиров, просто отбросов общества – подонков или паталогических садистов. В полицаи шли целые подразделения украинских националистов, готовые убивать все живое, не укладывающееся в идею «видро́дження Украинской державы». На конкурентной основе с украинцами в полицаи рвались и «аковцы», бойцы польской подпольной «Армии Крайовой», коварно предполагая когда-нибудь, рано или поздно, развернуть оружие против своих же новоявленных хозяев. Только все их «селюковские хитрости» для немцев были шиты белыми нитками. Они просто цинично стравливали периодически своих хитромудрых подопечных друг с другом, тем самым обезопасив себя от предательства со стороны собственных ненадежных помощничков.
«А́скари» – так их называли брезгливые арийцы. Это означает «туземные солдаты», а туземцам доверять можно лишь грязные и второстепенные задачи.
Карательные, например. Чтобы самим не мараться.
Тем более что убийство гражданских лиц, как было принято считать командованием вермахта, пагубно влияет на боевой дух немецкого воинства. А убивать, как завещал любимый фюрер, хошь не хошь, а надо…
Твари!
Вот и поручали цивилизованные европейцы грязную миссию диким и недалеким аборигенам – малоросы жгли польские Кресы, а поляки стирали с лица земли украинские хутора. Хотя… разные были варианты. Трудно, что ли, облапошить этих тупых и кровожадных «аскари»? Главное – «разделяй и властвуй». Украинцы, к слову, в этом сатанинском соревновании преуспели больше, как ни крути. Настрадались в свое время от польских «осаднюков»… да и силы враждующих сторон не были равными. Впрочем, речь пока не об этом.
Вот за что зацепилась моя память: собак, именно собак уничтожали шуцманы во время карательных зачисток неблагонадежных сел и деревень. Причем убивали их уже после ликвидации гражданского населения – всю домашнюю живность, скот, птицу, все, что не могли забрать с собой. «Що не з’їм, то понадкушую» – помните? Старательно сводили на нет все живое, что находили во дворе. Зачем? Трудно сказать. Как вариант – полицаи, «аскари», пытались приобщиться, так сказать, к немецкой пунктуальности. Старались подражать своим педантичным хозяевам. С целью получения дополнительных бонусов одобрения от господина. Сказано им было «зачистить» населенный пункт – вот и «зачищали»… всех, без конкретики и разбору.
А поскольку, как правило, во время совместных карательных операций немцы полицаям выдавали только по одному боевому патрону, уж не знаю по каким таким своим соображениям, «зачистка» осуществлялась исключительно холодным оружием. Штыками, ножами и прикладами. Топорами, как вариант…
Происходил этот кошмар приблизительно так. Группа карателей врывалась в дома и выгоняла людей на улицу – взрослых, детей, стариков. Всех, кто мог передвигаться. Там их конвоировали до центральной площади, где и планировалась основная расправа, – или сами немцы методично всех расстреливали из пулеметов, или шуцманы сжигали людей в амбарах. В целях экономии боеприпасов.
Вторая группа, состоящая уже полностью из коллаборационистов, проходила следом за первой – выгоняла скот на улицу и отправляла его туда, куда укажут немецкие интенданты.
А вот третья группа, в которую почему-то стремились самые отъявленные отморозки, производила окончательную зачистку населенного пункта. Нелюди демонстративно жестоко расправлялись с уцелевшими людьми, если таковые находились. Это или обездвиженные старики, или лежачие больные, или те, кто наивно попытался спрятаться от расправы. Потом грабили имущество и поджигали дома. Прибыльная была операция, всегда с наваром. И чистоплюев в третьей группе не держали, в отличие от «скотоводов». У всех были руки в крови. По ноздри.
Именно эта группа палачей и убивала оставшихся в живых собак.
Тем более что эти животные во времена войны стали огромной редкостью. Роскошью, которую необходимо было стереть в прах, как и всех живущих рядом.
Надпись на нарукавной повязке полицая – «TREU TAPFER GEHORSAM»: «Верный, храбрый, послушный». Так и убивали – верно, храбро и послушно. Не тратя патронов и эмоций.
Страшный расклад.
И страшные дела, которым, на мой взгляд, нет прощения.
Без учета срока давности и мнений современных «примирителей».

Сергей Владимирович все это внимательно выслушал, ни разу меня не перебив.
Сомневаюсь, что в моих словах он почерпнул для себя что-то новое. Все эти чудовищные факты общеизвестны, задокументированы и среди здравомыслящих людей сомнению не подлежат. По крайней мере, в середине семидесятых, покуда живы еще непосредственные очевидцы, несостоявшиеся жертвы и чудом уцелевшие свидетели цивилизованного европейского зверства.
– А какой возраст у того пьяницы, подозреваемого в убийстве? – спросил я Пятого, смутно ощущая реальную значимость выбранного направления мысли. – Он войну застал в сознательном возрасте?
Начальник пару секунд задумчиво побарабанил по столешнице пальцами. Будто возвращаясь из ему одному известных далей.
– В сознательном, – подтвердил он. – Вполне мог быть полицаем. Правда, очень юным, лет шестнадцать ему было всего в сорок втором, но…
Да-да, знаю.
Эту тему в советской идеологии предпочитали замалчивать.
Дабы не разжигать лишний раз межнациональной неприязни между братскими народами. Среди украинских полицаев действительно было очень много подростков – неоперившихся, легко поддающихся психологической обработке и по-юношески яростно цепляющихся за жизнь. И если про погибших молодогвардейцев знала вся страна, про юных «шуцманов» знать было совсем не обязательно. Вредно даже…
Что касается моего мнения – такой расклад был в корне ошибочным. Достаточно вспомнить нетленный образ гайдаровского Плохиша, который в качестве антагониста создал неповторимый фон для всеми любимого детского героя – Мальчиша-Кибальчиша.
Без тьмы нет света.
Мир без теней – плоский и невыразительный. Нужны инь и ян. Два независимых и не сводимых друг к другу начала. Что будет, если долго прятать одно от другого? Печальная судьба Советского Союза показывает, что ничего хорошего.
К примеру, на существование в нашей недавней истории бандеровского феномена я обратил свое сознательное внимание только в зрелом возрасте. Раньше как-то отмахивался – мол, несерьезно все это. Исключение из общего правила, подумаешь, пара-другая предателей. Выродки и отщепенцы есть везде.
А на самом деле все оказалось не так однозначно.
Фильм «Государственная граница» помните? Шестая серия, «За порогом Победы». Сцена убийства бандеровцами советского пограничника. В огне, живьем. До оторопи. До жуткого мороза по коже. И после просмотра все стало на свои места, заполнились досадно свербящие лакуны среднего образования. Лишь одно резануло тогда по неокрепшему сознанию: НЕУЖЕЛИ? Больно так резануло, до сукровицы…
Это что, правда? Да не может быть. Это же наши братья! Родные, советские…
И окончательное понимание, словно холодный душ среди теплого благополучного дня: да, правда! Так все это и было. И от этой правды заботливо нас защищало наше собственное государство. Трудно сказать, правильно оно делало или нет. Наверное, нет. Потому что чуть позже очень многие оказались не готовы к возвращению в реальность средневекового варварства…
И в числе современных приверженцев зла вновь оказались… пацаны и девчонки. С жидкими мозгами, не оформившейся психикой и яростным стремлением к сытой жизни. К тем самым пресловутым кружевным трусикам, на пути к которым опять подвернулись, как учили патриархи национализма, жиды, цыгане и москали…
А мы все это легкомысленно… просрочили.
Опоздали, короче.
Поздно врубились в эту тяжелую тему. Потому, наверное, что лечили симптомы, а не причины. Сняли нужное кино лишь в восьмидесятых, перед самым крахом братского Союза. А такие фильмы снимать нужно было раньше лет на двадцать! И крутить их ежеквартально, ежемесячно, ежедневно. Напоминать, разъяснять и комментировать. И вбивать правильные выводы в растущие головы акселератов, которые так и норовили крутануться в сторону заманчивых «Битлов» и мятного «Ригли Сперминта».
М-да.
– …Но только он всю войну просидел в Ташкенте, в детском доме, – закончил свою мысль Сергей Владимирович.
Чего?
Кажется, я отвлекся.
– Кто просидел?
Шеф коротко глянул в мою сторону с легким налетом недоумения.
– А! – вспомнил я нить разговора. – Подозреваемый?
Начальник, не отвечая, разглядывал меня со слегка улавливаемым скепсисом.
Ах, так? Изволим свысока к сотруднику относиться?
– Знаете что, Сергей Владимирович? Попробуйте проверить – был ли погибший старик причастен к партизанскому движению. Не просто к службе в армии или к какому-нибудь «трудовому фронту», а именно к партизанам!
Скепсиса поубавилось. Даже мелькнула искорка заинтересованности.
– Я вам так скажу, – продолжал я умничать. – Если зарубленный дед – партизан, концы нужно искать среди фашистских прихвостней. Бывших, разумеется, и тщательно сегодня замаскированных. Легализовавшихся в нашем времени. Их еще «недобитками» в нашей прессе называют…
Жалкая попытка подколоть начальника.
Он даже ухом не повел. «Аквила нон каптат мускас» – «Мух орел ловить не станет».
Тем не менее коли уж пошел «высокий штиль» – жребий брошен, господа-товарищи! «Алеа якта эст». И назад дороги нет – Шеф явно заинтересовался этим делом. Определенно! Знаю я это задумчивое выражение физиономии и бессознательное постукивание пальцами по крышке стола.
Принято. «Пробатум эст».

Глава 5
Педагогические дискуссии

Прошлым летом отцу выделили новенькую двухкомнатную квартиру, и семья, собрав нажитое, переехала жить ближе к центру. Помню, как впервые услышал от родни сожаления о том, что мы с братом Василием «однополые». Словечко же нашли! Лет эдак через тридцать этот термин, к сожалению, потеряет жилищно-коммунальный подтекст и вознесется… в глубины европейско-тоталитарной риторики.
А пока… ну, однополые, чего уж тут греха таить. Виноваты. Поэтому и «двушка» нам досталась, а не «трешка». Но все равно. Своя Квартира!
Это же непередаваемые ощущения. Полная перезагрузка и переоценка всего, что еще можно переоценить. И состояние перманентного праздника, лишь перетекающего плавно из одной формы в другую. Можно за очень многое ругать Советский Союз, но его жилищная политика по отношению к простым смертным достойна уважения!
Вот, к примеру, наша семья: отец – строитель, мать – медсестра. Через год отцу в его стройтресте дали малосемейку в двухэтажке барачного типа, с подселением. Не дворец, но и не шалаш какой – по молодости лет жить можно. А вот еще через пять лет – нате вам подарочек: отдельная квартира! Как говорится, «без аннексий и контрибуций». В смысле, нет тебе ни рассрочки, ни ипотеки, никакой другой замаскированной кабалы.
Просто получай и пользуйся. За так! Бесплатный кусок государственного пирога. Тот самый, из которого нехорошие люди в девяностые годы походя сделают банальный предмет торга, спекуляции и всяких прочих темных махинаций. Причем сделают это, активно оплевывая без всякого зазрения совести тот самый социалистический строй, который и подарил им безвозмездно сей предмет экспресс-обогащения.
Снимаю шляпу перед Союзом. И другим рекомендую. Тем, кто множит ряды неутомимых злопыхателей и упоротых критиканов. И кто наверняка вякнет очередной раз: «У-у! Шесть лет ждать! Это же целая вечность!»
Компетентно заявляю – в самый раз!
Нужный срок именно для того, чтобы ребенок вырос для самостоятельных эмоций и долговременного формирования памяти. Одно дело впервые осознать себя в уже полученной квартире, а другое – пережить новоселье лично.
Это что-то!
В течение двух недель после получения ордера мы всей семьей ежедневно ходили к новой квартире… «в гости». Вдыхали, зажмурившись от наслажденья, едкий запах алебастра и новенького линолеума, по десять раз на дню отмывали окна, полы, стены на кухне, выкрашенные ужасной темно-синей масляной краской. Зато практично! Мама нарезала из бумаги трафаретов и кусочком поролона набила на стенах желтые грибочки, красные орешки и что-то похожее на листья конопли жизнерадостно-салатового цвета. Подразумевался клен, кто не догоняет. Сложно утверждать, что кухня перестала кошмарить воображение, но стало веселее – это уж точно!
Вообще мама получила новое перерождение.
И все семейство теперь должно было жить по-новому. Папе запрещалось покуривать во время праздников. Ну, когда он немножко выпьет. И, кстати, это самое алкогольное «немножко» тоже укорачивалось как минимум вдвое. Василию было объявлено, что пока он не выучит наконец чего-нибудь из Маршака, в новую квартиру не переедет. Можно подумать, останется на старой, с тараканами. Ну а на мою долю… досталось больше всего инноваций. Я бы сказал, иррационально много!
Дело в том, что доброй улыбкой судьбы после переезда на новую квартиру оказалось расположение школы – непосредственно около нашего нового дома. Пятнадцать метров от торца здания до школьного забора! Кому из детей такое счастье в жизни еще достается? Единицам!
Увы, мне такое счастье тоже не досталось. В элитный клуб тех самых «единиц» попасть мне не довелось. Потому что меня отдали… в другую школу!
У нас же теперь все по-новому!
И обычная школа, разумеется, хлипковато выглядит. Нам подавай лучшую, ту, которая в самом центре. И до которой шкандыбать, извиняюсь, пешкодралом минут двадцать по горам да по долам. И как выяснилось, не все так благостно при нашем любимом социализме, как этого хотелось бы.
Особенно в этих элитных школах…

– Почему «четверка»? – Набычившись, я угрюмо рассматривал руководительницу продленного дня.
– Караваев! Это что за тон? Ты что себе позволяешь?
– Я позволяю себе вежливо вас спрашивать – за что вы мне поставили четыре балла? Я это упражнение полчаса переписывал. И задания там всякие выполнял – типа суффикс правильный поставить, окончание. Смотрите – два тетрадных листа. Четыре страницы без малого! И за что вы мне балл сняли? Где тут ошибки? Что-то не вижу красных пометок!
На «продленку» я остался в первый раз.
Судя по разгорающемуся скандалу, надо полагать, что и в последний. Специально же проявил инициативу на свою голову! Просто надо было покопаться в школьной библиотеке, глянуть, что там пишут советские мемуаристы про партизанское движение в Крыму. Тут есть шикарные подшивки местной прессы, с сорок четвертого года! А еще, я вам скажу, прелюбопытные книженции порой можно откопать в завалах социалистической документалистики. Бывает так, что автора запретили, а библиотекарь в силу своей нерадивости или по каким другим соображениям крамолы из своего фонда не изъял. И проверить некому. Парадокс: кто склонен к стукачеству, книг читать не любит и в библиотеки не ходит. И наоборот. Среди искренних любителей литературы гнид попадается катастрофически мало. Поэтому такие жемчужины порой попадаются в заштатных библиотеках – закачаешься!
А в нашей школе библиотека даже и не «заштатная». Элитная! Только работает почему-то исключительно после обеда, когда большинство детей уже дома. Чтобы попасть в этот литературно-публицистический рай, надо остаться в группе продленного дня. А чтобы выйти из класса продленки, надо обязательно сделать домашку и сдать ее дежурной учительнице. А та должна выставить оценку и решить, достоин ли школьник по своим морально-деловым качествам расслабляться в библиотеке.
Вас еще не тошнит от перечисления этих тупых и бессмысленных правил? Квест, да и только.
Зато элитная, блин, школа!
Ну, если честно, я еще и рисануться решил – мне типа ваша домашка… как слону дробина. Кто запамятовал – мне вообще-то пятьдесят два года. И это мое умудренное сознание сидит в оболочке восьмилетнего школьника. Такое вот фантастическое стечение обстоятельств. И я, на секундочку, сам – учитель истории. Я что, с домашним заданием второклассника не справлюсь?
Справился.
Причем раньше всех.
И тут же схватил четыре балла.
– За что?
– Это что за вопросы? Я шо, должна отчитываться перед тобой, чи шо?
Попер суржик у нашей «элитной» матроны. Это она так злится.
– Естественно! Я – ученик, вы – учительница. Так и учите меня! Где я ошибся? В каком конкретно месте?
– Что-то ты больно умный, я погляжу.
– Видимо, не совсем. Всего лишь на «четверку». А хочу быть умным на все «пять»!
Вот оно мне надо?
Все! Дорога в библиотеку уже открыта. Иди ищи, чего хотел. Так нет же, принципиальный ты наш. За живое задела коллега?
– Ну, давай, шо там у тебя? – возмущенно вибрируя избыточными килограммами, протянула педагог в мою сторону пухлую ручку.
Снисходительно так протянула. Одолжение великое сделала.
– Вот, упражнение по русскому. Ни одной ошибки. И ваша оценка – «четыре». Ни пометок, ни подчеркиваний. Как это понимать?
– Ну, так… ось же! Как это… А! Почерк у тебя неаккуратный. Пишешь, как курка лапой. Почему у «д» хвостик вверх, а не вниз? И шо це за завитушки на заглавных? Не положено!
– Чего-чего?
– Это шо еще за «чего-чего», Караваев? А ну, неси сюда свой дневник!
– Пу-уфф.
О сколько… «нам открытий чудных готовит просвещенья дух…».
И сколько… у меня эмоций вертится сейчас на острие языка! Тайфун. Бешеный и все сметающий на своем пути торнадо! И… нельзя.
Спокойно, дедушка, нервные клетки не восстанавливаются.
– Ладно, фу-ух, согласен на «четверку»… проехали.
– Неси дневник, я казала!
– Да пода… В смысле, да пожалуйста, я хотел сказать.
– Ты смотри какой! Кухаркин сын, а туда же!
Кухаркин сын?
Ах, вон оно в чем дело!
Я и забыл совсем. Мы же элитные здесь все. До самой распоследней швабры в кладовке у технички. А тут – нате, сын сварщика и медсестры. Выперлось недоразумение. Мне просто по рангу отличная оценка не положена.
Ах ты… аристократия помоечная! Ну, держись!
– Агриппина Васильевна!
– Ничего не хочу слышать. Дневник, я сказала! И родителей в школу!! Завтра же!!!
Вот ее понесло-то.
Еще и специально себя накручивает для убедительности. Ведь чувствует же сама, что объективно не права, поэтому и пытается добить руины своей покореженной совести какой-то приблатненной истерикой.
Попробуем все же обратиться к обломкам здравого смысла.
– Дневник, конечно, дело хорошее, – произнес я вкрадчиво, – только вы ведь там ничего писать не станете. Сами не захотите.
– Это… почему это?
– А какой смысл вам премии лишаться? – понизил я голос так, чтобы остальной классный планктон, лениво прислушивающийся к нашим разборкам, ничего не услышал. – Да сами посудите, Агриппина Васильевна: начало полугодия, показатели у школы в городском соревновании лидирующие. Тут давеча совещание было в Гороно, ну, по поводу Ленинских зачетов, так NN лично отметил нашего директора, как ведущего педагога в вопросах воспитания подрастающего поколения (случайно узнал от Шефа, а может, он и намеренно подкинул мне эту информацию, зная, в каком гадюшнике мне приходится обитать). Теперь подумайте – откуда я это знаю?
– Мм…
– Почти угадали. И еще подумайте, нужен ли директору небольшой, но очень вонючий скандал, который благодаря связям моих родителей в городской администрации нам очень легко организовать. При желании. На тему предвзятого отношения отдельно взятого педагога к детям из рабочих семей. Не верите? Так это очень просто проверить. Нести дневник?
Вот так и надо. Клином клин…
И если сейчас учительница возмутится, одернет зарвавшегося ученика, я только порадуюсь. Уважать даже начну. Не все, значит, еще потеряно в душе и мозгах педобюрократа.
Только… увы. Внешние признаки говорят об обратном.
Да у нее сейчас глаза наружу выскочат! Как рыба на суше хлопает губами, не издавая при этом ни единого звука. Потому что прозвучало священное слово «связи». И любая ее реакция в данном контексте – заведомо проигрышная. Откуда она знает, какой «блат» у этого не по годам борзого школьника? И как он вообще попал в эту «крутую» школу? Здесь риск равноценен поражению, против лома нет приема. Легче изображать возмущенную немую рыбу сколь угодно продолжительное время. Целее будешь…
Я понаблюдал за ее эволюциями еще секунд пятнадцать, потом медленно развернулся и солидно, как будто так и задумывалось, прошагал к выходу из класса.
Не прошла тетя тестовой проверки, не прошла. Оценка – «неуд».
– А почерк, если честно, у меня и правда корявенький, – признался я напоследок.
Сжалился.
Прежде чем нагло и демонстративно закрыть за собою дверь.

Глава 6
Принцесса Диана

Не прогадал я с библиотекой.
А школьное идеологическое сито в наших анналах действительно оказалось с прорехой. Недоглядели ответственные лица старую подшивку газет «Красный Крым». Точнее, ее вообще, кажется, никто не смотрел. По крайней мере, последние лет десять точно, вот и проскользнула неоднозначная статейка…
Добрая пожилая библиотекарша Вера Семеновна, услышав мою просьбу «полистать старинные газеты», глянула на меня как на подрастающего марсианина, но тем не менее беспрекословно почапала куда-то в глубины книжного хранилища, откуда через какие-то полчаса (подумаешь, нетрудно и подождать) выволокла на свет божий пыльные пласты пожелтевшей послевоенной прессы.
И еще минут через тридцать я обнаружил то, чего, как правило, в советских газетах не печатают. А если случайно редактор и пропустит что-либо подобное, то ему кое-кто завсегда укажет своевременно на «нарушательство безобразий». Если сам, конечно, не закрутится в дикой карусели невидимого фронта в борьбе за чистоту священной идеи.
В данном случае, видимо, так и получилось. А потом еще и осело в школьной библиотеке. О, пардон! В элитной школьной библиотеке. Что, к счастью, ее не сильно-то и испортило…
В одной из майских газет 1944 года среди бравурных победных статей и репортажей с фронта на самой последней странице затерялась коротенькая заметка под названием «С фашистской жестокостью». Всего пара абзацев. И там, с характерным для того времени наивным пафосом, черным по желтому: «…Зверски зарублена семья из пяти человек… нелюди в человеческом обличье… с фашисткой жестокостью…» – и так далее. Но самое главное: «…В исступлении кровавого пароксизма преступник, уходя со двора, зарубил даже собаку, которая от собственной старости, а может, и от грохота прокатившейся по городу войны давно уже стала глухой, слепой и совершенно безобидной…» Во как! И «грохот войны» здесь. Куда же без него? Можно даже восхититься и даже умилиться высокопарным слогом неизвестного собкора, если бы не ужас описываемых событий.
А ведь это уже почерком попахивает.
Надо срочно озадачить начальника, чтобы взрыл землю в этом направлении. Точнее, поставил соответствующую задачу тем, кто рыть умеет, – не чета мне, вахлаку!
А ведь я что-то подобное и хотел найти, как чувствовал.
Откуда?
Опять мистика?
Еще ничего толком не сдвинулось с мертвой точки, а мне как будто кто-то сзади по ляжкам нахлестывает – да, да, оно! Давай, не тормози, двигай в этом направлении!
Тьфу-тьфу-тьфу. Чур меня!
Хорошо, что я не верующий. А то надумал бы уже себе какой-нибудь чертовщины.
Просто интуиция. Да привычка чуть что лезть в библиотеку – детская, между прочим, привычка. Мамой вбитая, еще до школы, вот за что ей спасибо так спасибо!
Значит, так. Я вновь зашуршал газетами.
Издание от четырнадцатого мая. Что еще? Есть улица! Корреспондент совсем нюх потерял, да и понятно – эйфория, месяц как город освободили. Запамятовал про тайну следствия. Или не знал. Улица Эстонская. Что-то не помню, где это…
А, блин! Так это же не здесь. Это Симферополь, столица Крыма! От нас километров семьдесят на север. Я даже там учился когда-то… в будущем. Да, что-то там такое эстонское есть среди улиц. В центре, кажется. Найдем. Вытянем все, что можно…
– Караваев!
Я аж подпрыгнул от неожиданности.
Калмыков Димка, одноклассник. Подкрался сзади и гаркнул мне прямо в ухо.
И лыбится!
– Ты чего орешь, – зашипел я возмущенно, – на стадионе горланить будешь! Не учили, как в библиотеке себя вести нужно?
А сам покосился на милейшую Веру Семеновну, которая, как ни в чем не бывало, снисходительно улыбалась нам, близоруко поглядывая на безоблачный для нее мир поверх старинных очков, круглых, как у черепахи Тортилы. Или все же как у Базилио? Да, блин, какая разница? Опять ребенок в мозгах зашевелился? Эй, Тортила! Почему замечание не делаем этому крикуну?
– Тебя Гриппови́на ищет, – все же убавил громкость одноклассник, – меня послала, чтоб позвал.
Я вздохнул. Чего ей еще от меня надо?
С трудом удержавшись от желания тут же выдрать из подшивки нужную газету, я нехотя встал из-за стола.
– Идем. Вера Семеновна! Можно пока все это полежит здесь? Я вернусь скоро.
Та добродушно замахала в ответ. Иди, мол, не беспокойся, «ах, была как Буратино я когда-то молода…».
Я непроизвольно хмыкнул и саданул легонько Димку промеж лопаток, направляя его к выходу из библиотеки.
– Ну что, друг степей, и часа не могут без меня прожить? Чего там у вас стряслось?
– Там капец, – в два слова обрисовал диспозицию Калмык. И добавил лаконично: – Полная хана!
Хоть Димка и считается русским, но широкие скулы и раскосые глаза без вариантов обеспечивают его полное соответствие собственной фамилии. Затесался какой-то кочевник среди прадедов, ох, затесался! А то и не один…
– Слышь, Демосфен ты наш красноречивый, а поподробнее можно? Чего мычишь да телишься?
– Директриса, – выдал Калмык главное, на его взгляд, и молча запыхтел вверх по лестничному маршу.
– Димка, зараза! – взмолился я, догоняя. – Чего «директриса»? При чем тут «директриса»? Ты внятно можешь все объяснить?
– Завуч, – отмерил еще каплю истины восточный оратор и, сжалившись, добавил: – И вожатая пионерская, и тетка еще какая-то. Пойдем, сам увидишь…
Ничего себе!
И все это высокое собрание по мою душу? Странно. Агриппина постаралась? Да вряд ли. Труслива и безынициативна. Напакостить исподтишка – это милое дело, а вот чтобы так, демонстративно и монументально…
– Все, пришли. Заходи давай…
Мне аж смешно стало. А чего Калмык первым-то не идет? Струсил, что ли? Ему-то чего киксовать?
– В сторону, кочевник…
Я тихонько приоткрыл дверь класса и… замер от неожиданности на пороге.
Действительно… впечатляет.
Руководитель продленки, незабвенная наша Агриппина Васильевна, по-свойски именуемая Калмыком Грипповиной, вытянулась по стойке «смирно» перед классной доской, будто урок не выучила. Учительский стол оккупировала завуч, тучная неприятная женщина со скандальным характером и соответствующим выражением на полном лице. Директриса, пожилая перманентная блондинка, круглая и невысокая, меряла кабинет класса своими коротенькими ножками между рядами столов, заложив руки за спину. На первой парте монументально восседала великовозрастная дивчина с некрасивым лицом и громадным красным галстуком на впалой груди – председатель школьной дружины, словно первоклашка, примерно сложила ручки перед собой и как флюгер вертела головой, отслеживая хаотичные перемещения директрисы. Калмык еще не упомянул о присутствии в почтенном обществе методиста, вечно забеганной мышеобразной пожилой девы, и учителя истории, вальяжного отставника, бывшего замначальника политотдела флота.
Но вся эта беспокойная и нетерпеливая вселенная явно вращалась вокруг на первый взгляд непримечательной дамочки, стоявшей в стороне у окна спиной к присутствующим.
Я аккуратно прикрыл за собою дверь, неосторожно щелкнув при этом замком.
– Караваев!
И вся корабельная батарея моментально развернула свои башни в сторону моего утлого суденышка. Мне захотелось зажмуриться и перекреститься. К тому, что я не верующий. Или… уже стал?
Женщина возле окна стала медленно поворачиваться. Высокая, загорелая, с изящной короткой стрижкой, в тонких очках с темно-коричневыми стеклами, одетая в какое-то замысловатое черное платье с двумя рядами позолоченных пуговиц, широким белым воротником с отворотом и такими же белыми манжетами на коротких рукавах до локтя. Мне почему-то бросились в глаза массивные золотые часы на правой руке, чудесным образом гармонирующие с пуговицами и сережками-клипсами. Они все были одинаковыми! В смысле – орнамент, резьба, цвет металла, ну вы поняли. Стильно и продуманно.
Женщина молча меня рассматривала.
После озвучивания моей фамилии никто больше не произнес ни слова. Да и «каравайкнула» завуч скорее спонтанно, чем осознанно. Что называется, «что увижу, то спою». Великого ума женщина.
Дамочка у окна явно рулила ситуацией. На ментальном уровне!
И она… как бы это выразиться… чем-то выгодно отличалась от присутствующего педагогического персонала. Вот, скажем, директриса была одета в очень дорогой импортный костюм из твида, а на завуче блестело с полвитрины ювелирного магазина с Большой Морской. Историк был в шикарной «тройке» с претензией. Даже пионерка с методисткой были прикинуты в соответствии с «элитным» статусом заведения, но… все это было не то.
Почему-то на ум приходила ассоциация кавалерийских седел, легкомысленно накинутых на коровьи спины. И рядом – шикарная арабская кобылица в неброской черно-белой попоне. Ее даже красавицей трудно было назвать – так, просто симпатичная ухоженная тетка. А вот… масть, порода – явно другие. Кого она мне напоминала? Что-то смутно-знакомое. Далекое и важное. Словно… принцесса Диана?
– Диана Сергеевна, – вежливо представилась дамочка, – заведующая методическим отделом гороно. Здравствуй, Витя.
– Здрасте, – буркнул я угрюмо, не понимая, что происходит и как себя нужно вести.
– Вот ты какой! – улыбнулась Диана Сергеевна. – Наслышана. Много наслышана.
Я пожал плечами. Что за ерунда? Кем-кем, а знаменитостью я пока еще не стал.
– Спасибо, товарищи, что проводили, что показали мне тут все. Я с Витей сама побеседую.
Все педагоги как по мановению волшебной палочки встали, дружно сделали озабоченные лица и гуськом потянулись к выходу.
– Может быть… ко мне в кабинет? – предложила директриса, зачем-то теребя себя за дорогой рукав твидового пиджака.
– Нет-нет, спасибо. Нам будет здесь удобно.
– Дети! Продленный день закончен, – вышла из оцепенения Грипповина. – Все встали, собрали тетради, учебники. Ручки не забываем! Ничего не забываем. Выходим-выходим, поторопитесь.
– Не нужно торопиться, Агриппина Васильевна, время есть.
– Не торопимся, дети. Не толкаемся. Калмыков! Ты чего рот раскрыл? Марш на выход. Черешня! Хохулина, что у тебя на парте осталось? Яковенко!
Я прошел вперед и не торопясь, как и завещали любимые руководители, уселся за первую парту. Там, где пламенным задом нашего пионерского светила уже было для меня нагрето соответствующее место.
Большое городское начальство с улыбкой наблюдало за моими передвижениями и терпеливо ждало, пока не освободится класс. Точнее, пока его не очистит от посторонних лиц потеющая от избытка рвения Грипповина, откровенно сдерживающая себя от жгучего желания раздать порцию-другую ускоряющих пинков особо нерасторопным организмам.
Наконец дверь за всеми закрылась.
В классе повисла звонкая тишина, особо выразительная после только что стоявшего гвалта. Диана Сергеевна вновь зачем-то улыбнулась.
– Ты меня не узнаешь, Витя?
Вообще-то… я с первой секунды почувствовал, что где-то ее раньше видел. Только… образ английской принцессы, так рано от нас ушедшей, не давал мне собрать собственные мысли в кучу.
Я пожал плечами.
– А что, должен?
– Да нет, не обязательно. Я… была у вас в четырнадцатой школе, на первом звонке. Ты стихотворение читал на линейке. «Первый класс, первый класс, есть учебники у нас». Помнишь?
– Стихотворение… помню. Вас – не очень.
В сентябре полтора года назад мое взрослое сорокадевятилетнее сознание из две тысячи пятнадцатого перелетело в тысяча девятьсот семьдесят третий год и вселилось в это детское тело. В мое собственное семилетнее тело, отодвинув в сторону детские мозги и память. Но эта фантастическая метаморфоза произошла в середине месяца! А от того, что было на школьной линейке первого сентября, меня, получается, отделяет не полтора года, а… полвека с лишним. Немудрено запамятовать…
– Не страшно, – вновь улыбнулась женщина. – Время прошло. И забыть меня… немудрено. Тоже… почти стихи…
Я вылупился на эту странную женщину, угадавшую мои мысли. Все-таки чертовски приятно смотреть на ее улыбку. Она у нее, как и одежда с бижутерией… стильная, что ли. И… так все-таки знаю я ее или не знаю? Какое-то саднящее душу беспокойство звенит внутри…
– Вам про меня чего-то там рассказывали, – напомнил я, решив перейти к конкретике. – Мол, наслышаны вы…
– Да-да. Рассказывал… кое-кто. Впрочем, давай о самом важном, – поняла меня женщина. – У меня для тебя, Витя, есть очень приятная и совершенно необычная новость. Такая, что может повернуть в лучшую сторону жизнь любого советского школьника. Думаю, и ты не исключение.
– Я заинтригован, – вырвалось у меня нечаянно.
По лицу моей необычной собеседницы мелькнуло легкое недоумение. Недоумение и… интерес.
– Это хорошо, – рассеянно произнесла она. Пару секунд еще что-то прикидывала у себя в голове и наконец выдала: – Значит, так. Дело заключается в том, что нашему отделу образования случайным образом достались два места по программе международного совместного обучения. Есть такое движение в странах Совета экономической взаимопомощи. Из вашего класса два ребенка поедут учиться… ты не поверишь… в ГДР. В Германскую Демократическую Республику! И комиссия выбрала именно тебя. Тебя и твою одноклассницу, Свету Черешню. Представляешь? Правда, здорово?
– Ап… А почему меня? – проблеял я, огорошенный действительно невообразимой новостью. И перспективами…
– Педагоги определили, – безапелляционно заявила Диана Сергеевна. – Тебя – как успевающего по всем школьным дисциплинам, Светлану – как кандидата в мастера спорта по акробатике. В девять лет!
– Я ведь… хорошист всего-навсего.
– Это не так важно, – вновь улыбнулась красавица педагогического фронта, – ты слышал такое слово – «потенциал»?
– Угу.
– Судя по отзывам твоих учителей, потенциал у тебя огромный.
– А… каких именно учителей?
Опять легкое недоумение во взгляде.
– Витя, почему-то у меня складывается впечатление, что ты и не рад вовсе. Ты вообще понимаешь, что тебе предлагают?
– Понимаю. Какие учителя меня хвалят? – уперся я.
Что-то здесь не так.
Легкая тень пробежала по лицу нашей местной принцессы.
– Да все, – заявила она с легким оттенком раздражения. – В чем дело, Витя?
– И Агриппина Васильевна хвалит?
– И Агриппина Васильевна.
А вот тут ты врешь, матушка. Элементарной проверки не выдержала!
Вот чего-то подобного я и ожидал в этой неординарной ситуации. Вроде бы все ровно, гладко – и на тебе, первая явная ложь. Чтобы Грипповина обо мне, о кухаркином сыне, что-нибудь хорошее сказала – ни в жисть. Совравши однажды…
Я внимательно рассматривал эту действительно, без дураков, стильную женщину. Такую же стильную, как и… лживую. И молчал. Если паузу перетянуть, то оппонент по-всякому начнет дергаться. Реагировать.
Как бы не так!
Диана смотрела на меня доброжелательно и… по-матерински снисходительно.
Сколько ей лет? На вид – около тридцати, с поправкой на макияж, дорогой, надо сказать, макияж, – ближе к сорока. И явно огромный, не по годам опыт вести трудную беседу. Да она меня переигрывает!
Я заерзал на стуле.
И слегка разозлился. Неизвестно на что.
– Я не поеду! – неожиданно даже для самого себя в лоб заявил я ей. – Не интересно, знаете ли, мне… с немцами. Язык у них… слух мне режет. Климат опять же прохладный, пища жирная. Да и вообще… дела у меня здесь. Дела!
Тонко подведенные брови изумленно взметнулись вверх.
И нервическое постукивание маникюром по автобусной стекляшке, которой Грипповина замостила свой рабочий стол с целью запихивания под стекло руководящих циркуляров и фотографий котят с бантиками.
– Не поедешь… – повторила она задумчиво. – Дела у тебя… Понимаю.
Легко встала со стула, поправила золотой браслет на руке циферблатом вверх… Не все у нее оказалось идеальным – великоваты часики. Еще раз глянула на меня с непонятным выражением лица. Блин, да я ее точно знаю! Когда не улыбается – вообще где-то рядом. И это платье…
– Мне очень жаль, – сухо произнесла она. – До свидания, Витя.
Она повернулась ко мне спиной и двинулась на выход. Я бы сказал, порхнула. Движения скупые, отточенные, как у балерины.
Эй! А что, уже все? Постойте, а почему это меня никто здесь не уговаривает? Что за дела? Так серьезные вопросы не решают. Может быть, я передумаю?
Странно.
Как будто все остальное в порядке вещей…
– До свидания, – злобно буркнул я ей в спину.
Не больно-то и хотелось.
Уже в дверях она кивнула в ответ, чуть повернув голову в мою сторону.
Задержалась, будто вспомнив что-то важное, и медленно произнесла, четко артикулируя каждое слово:
– Только об одном тебя попрошу, Витя, и это очень важно…
Диана вдруг замолчала, будто не решаясь произнести эту свою «очень важную» просьбу. А может быть, просто накачивала значимости по всем правилам театральной драматургии.
– Я слушаю, – подбодрил я ее. – Очень внимательно слушаю.
Как достало это вездесущее лицедейство!
– Да-да, вот что… – проговорила она рассеянно, будто запамятовала, о чем мы говорили. – Оставь бога ради эти свои… ДЕЛА. Вообще все прекрати. Поверь, от этого лучше будет не только тебе – всем… нам.
И исчезла за дверью, не успев, наверное, заметить, как у меня от изумления шары выкатываются из орбит, медленно и неумолимо. Мне показалось, что на бесконечно долгую секунду все вокруг погружается в сумрачную хмарь. В зыбкую и тревожную полутемноту.
Потом эти самые шары дисциплинированно вернулись на свои места, и вновь стало светло. Что, надо сказать, понимания не прибавило.
Оставить дела?
Что это вообще было-то?

Глава 7
Буйство сюрреализма

Есть у меня одно жизненное правило, писанное, как тот военный устав, собственной кровью и… нет, не по́том. Скорее юшкой из носа и кровавой слюной из развороченного рта. Если судьба дала тебе под дых, никогда надолго не раскрывай беззащитной «варежки», инстинктивно пытаясь лишний раз вздохнуть недостающего воздуха. Ибо в этот неоднозначный момент именно в этом твоем беспомощном состоянии всегда найдется пара-тройка желающих добавить тебе лишнего вкусного пинка под зад. Народ – он всегда такой, отзывчивый и внимательный. От него ничто не ускользает.
Касается это правило как уличной драки, так и любых других жизненных перипетий.
Сегодня, к примеру, за первым шоком сразу же пришел второй. Когда я и не ждал, вопреки собственным императивам…
Не успев толком осознать, что же это такое было – с загадочной Дианой, я будто бы во сне вернулся в библиотеку и… не обнаружил на месте статьи, которую чуть раньше нашел в газете «Красный Крым» от 14 мая 1944 года. Той самой заметки под названием «С фашистской жестокостью».
Судьба нанесла мне второй удар. Который на поверку оказался еще страшнее, чем иррациональные рекомендации прекрасной сотрудницы городского отдела образования.
Газета была, а СТАТЬИ НЕ БЫЛО!
То есть вообще. На ее месте оказалось продолжение предыдущей заметки о героическом восстановлении города. О том, какие молодцы жители, устраивающие ежедневно субботники по расчистке завалов. Завал! Я тупо разглядывал пожелтевшую от времени бумагу, блеклые строчки типографского текста и… ничего не понимал. Мне что, все это померещилось?
– Вера Семеновна! А кто сюда заходил, пока меня не было?
– Что, Витя?
– Я говорю, кто-нибудь подшивку трогал?
– Так нет. Не трогал никто. Трудовик вот заходил, Афанасий Петрович, денежку спрашивал взаймы. Но он к столам не подходил. Взял вот у меня рубль и пошел себе… довольный.
Бухать пошел. Наш трудовик стереотипов не ломает.
А что же тогда произошло? Кто подменил газету? Библиотекарша?
Я с подозрением глянул на старушку. Да ладно! С чего бы это ей? И смысл какой? Голову-то мне не подменишь! Число, место, сам факт преступления запомнить нетрудно. Я что, бабочка-однодневка? Упорхнул и забыл? Информацию никуда не денешь. Разве что отправишь ее вместе с головой… в ГДР!
Во как!
– А женщина никакая не заходила, Вера Семеновна? Красивая такая…
– Ни женщины не было, ни мужчины. Какой из трудовика мужчина? Недоразумение одно, прости господи…
Надо было все же выдрать эту чертову газету! Как и хотелось…
Постепенно стало доходить случившееся в полном объеме.
Ничего себе! Получается, кто-то заметил, что я нашел статью, и воспользовался моим пятнадцатиминутным отсутствием для того, чтобы газету изъять, изготовить дубликат, в котором этой заметки уже нет, да еще и состарить его до состояния других газет. Я сдвинул газетный листок и присмотрелся внимательней к структуре бумаги. Да еще и не отличить этот новодел от старых изданий! Как это?
Да не бывает так!
Я все же с треском вырвал газету из подшивки. От души.
– Караваев! – возмущенно вскинулась библиотекарша. – Ты что это?
А, черт. Забылся. Некрасиво вышло.
– Я… в музей! – ляпнул я на бегу первое, что пришло в голову. – Сравнить! Там такая же газета. Я верну, уважаемая Тортил… ой, Вера Семеновна. Верну обязательно.
В дверях уже заметил, как старушка беспомощно грозит мне пальцем вслед.
Вот я свинья. Ладно, потом… покаюсь.
Что еще? Блин, портфель же еще в классе! Я поскакал через две ступени на второй этаж. Школа уже обезлюдела. Где-то за поворотом слышно было, как техничка елозит шваброй по мозаике, цепляя деревяшкой бетон через дыры в тряпке. Элитные вы наши! Как свадебные лошади – морда в цветах, а попа, извиняюсь, в… ну, как обычно, как попе и положено.
Лишь бы не закрыли кабинет.
О, слава богу.
Я ворвался в класс и… снова застыл истуканом. День сюрпризов!
– Ой, Караваев. – Грипповина выдернула руки из моего портфеля и зачем-то спрятала их за спиной. – Витя, а… ты портфель ось… в классе забыл.
Ага! Я тоже обратил внимание.
– А вы подождать меня решили? – Я прошел мимо учительницы и демонстративно защелкнул на портфеле оба замка, не забыв сунуть газету внутрь. – Очень мило. Не каждый педагог станет тратить свое личное время из-за одного ученика.
– Шо ты, Витя! В нашей школе… каждый ребенок… он же как родной… как сын… або дочь.
Что это с ней? Что за пурга? Кефиром отравилась? Или суржиком своим?
– Все в порядке, Агриппина Васильевна. Спасибо за заботу. Ушла уже Диана Сергеевна?
– Мм… Какая Диана Сергеевна, Витя?
– То есть как это «какая»? – Я опешил и даже тормознул на выходе из кабинета. – Из гороно. Заместитель начальника, как его, методического отдела.
– Шо ты, Витя! Нет в гороно никакой Дианы Сергеевны. Я знаю начальника отдела, у него в замах вакансия, подбирают человека.
– Что?!
Третий удар. Что здесь происходит вообще?
– Ты устал, Витя. Погано выглядишь. Иди-ка ты до дому. Вже уси дети разошлись. Завтра напомни мне, я тебе оценку исправлю за домашнее упражнение. Ты молодец. Персп-пективный…
Они что, решили меня все с ума свести?
– Так! Агриппина Васильевна! – Я шмякнул портфель на столешницу и решительно уселся за парту. – Что здесь происходит?
– Ой. Да я адже хотела… тетрадочку твою знайты у портфэли… оценочку исправить…
– Да нет! Я не об этом. Здесь полчаса назад была женщина в черном платье с белым воротником. Ее все видели – директриса, завуч, историк, пионерка наша великовозрастная! Вы! Вы тоже здесь были. Тут вот перед доской стояли. Дети! Весь класс здесь был, весь второй «Б». Вы что, забыли?
Учительница протянула руку и осторожно пощупала мой лоб.
– Тэмпэратуры начебто нэмае. Нэ було отут нэя́кои… кхм… посторонней женщины. И директора нэ було, Витя. И историк давно до дому ушел, видразу после обеда. И завуч, и председатель дружины. Шо им делать ось тут на продленке? Дети разошлись вже хвилин як сорок, я одного тебе чекала з быблиотэки. Ты ж портфэль забув у класи. Ты про що взагали?
Да уж. Еще немного – и я вообще ее перестану понимать.
Разговор глухого со слепым.
И, кстати, действительно, обычно все учителя расходятся по домам сразу после обеда. Только их и видели! Как здесь оказались директриса с компанией? Часов пять уже было пополудни.
Мне что, все это тоже померещилось?
Я потряс головой. Вот так вот – постоянно спорить со своими внутренними составляющими, взрослой и детской. Виртуальная шизофрения грозит обрести реальные контуры.
Но… Агриппина!
Ведь она же на себя не похожа. Стоит передо мной – сама доброжелательность. Терпеливо ждет, пока «кухаркин сын» сообразит, что здесь такое происходит! А где вопли, крики? Да она вообще не стала бы дожидаться какого-то школьника, забывшего портфель в классе. В лучшем случае швырнула бы все забытое хозяйство в коридор, а то и просто – тупо заперла бы кабинет, а на следующий день еще бы и вздрючила меня за невыученные уроки.
– А в Германию из нашей школы уже никто не едет? – тупо поинтересовался я. – Света Черешня, к примеру…
Агриппина Васильевна сокрушенно покачала головой.
– Иди-ка ты до дому, Витя. Попроси маму, щоб вона тоби чаю з медом заварила. Та пропотей як слид пид ковдрою, грипп зараз ходыть. Ноги мокри мабуть?
Грипповина гриппом пугает. По-украински. И потеть советует. Мир сошел с ума.
– Сухие ноги, – развернулся я и зашагал к выходу, – до свидания, Агриппина Васильевна.
– Будь здоровый, Караваев.
Я скатился на первый этаж, схватил сиротливо висевшее в гардеробе пальтишко и выскочил на улицу. Мороз уже отпустил, и остатки снега на земле интенсивно таяли клочками, превращаясь где в грязь, где в черные беспросветные лужи.
В голове тоже ничего ровно не укладывалось. И тоже беспросветно.
Надо отпустить ситуацию. Уверен, всему есть достойное объяснение. Без мистики и чертовщины. Проблему нужно… раздробить. На мелкие составляющие. Прежде всего – газета. Без вариантов – новодел, но пусть мне это скажут эксперты Конторы. А заодно выдадут предположения – где это сделали, каким образом, что использовали, чтобы получилось так натурально.
Отсюда и начнем плясать.
Черт, по идее надо сразу лететь к Пятому, но… будет скандал дома. Опозданий из школы мама не приемлет. Тогда все на завтра. Утро вечера мудренее.
– Эй, мелкий! А ну, стоять!
О! Вали все в кучу.
Говорю же – не ходят беды поодиночке. Как и хулиганствующие подростки. Числом пять, возрастом десять-двенадцать лет. Ну да, в это время мелочь вроде меня из школы уже не ходит, это я припозднился. Сейчас шарахаются те, кто постарше, ищут острых ощущений. Грех пропустить школьную молекулу вроде меня без наказания.
Я остановился.
Когда уже компьютеры придумают наконец? Чтобы занять этих геймеров хоть чем-нибудь. Устроили себе шутер в натуре. С живыми хоббитами.
– Деньги есть?
Вы думаете, им действительно нужны деньги? Типа я сейчас им отслюнявлю из личных закромов, и все? Конфликт исчерпан? Как бы не так! Здесь важен процесс. Сама процедура самореализации на унижении того, кого можно безболезненно унизить.
Здесь ключевое слово «безболезненно».
На этом и сыграем.
Я поставил портфель на землю, неторопливо расстегнул на пальто две нижние пуговицы, еще раз внимательно оглядел присутствующих и… неожиданно для всех пробил высоким эффектным «маваши гери» в плечо кадру, стоявшему от предводителя шайки слева. Почему не в голову? Нельзя. Травмоопасно. А так выбранная жертва кулем завалилась на атамана, отделавшись, я думаю, всего лишь незначительной гематомой на левом предплечье. Если не считать морального унижения.
Бытует мнение, что первым вырубать надо лидера. Поверьте практику, это не так. Плохо может закончиться. Эту установку выдумал тот, кто, по всей видимости, вообще никогда не дрался.
Судите сами.
Допустим, собрав в кулак все свои таланты и набравшись невиданной отваги, ты с первого же удара отправляешь лидера в нокаут, что, к слову, не очень-то и просто. Лидеры – они ребята крепкие. Тем не менее, допустим, удалось его вырубить. И что дальше? А дальше тебя энергично месят все оставшиеся на ногах оппоненты, от которых отбиться у тебя уже не остается ни мужества, ни талантов. Почему? На это есть две причины.
Во-первых, любой начальник несет в себе зачатки консолидирующего начала, превращающего группу людей в организованную структуру. Сложно? Скажу проще – он для коллектива как флаг для государства. А заодно и герб, и гимн. На уровне символических ощущений. Что с вами сделают в стране, где вы сходу начинаете пинать ногами местный штандарт? То-то и оно. Не похвалят. Посмел ударить вожака – значит, наплевал на все стадо. Отара такого не одобрит.
Во-вторых, согласно иерархии там, где есть номер первый, всегда найдется кто? Правильно, номер второй. Который по своей неизбывной человеческой натуре мечтает стать кем? Опять правильно, номером первым. А тут такой случай! Бесстрашный хоббит демонстративно отправляет начальника к плинтусу! Роняет статус вожака на глазах у изумленной публики. Делает то, о чем так долго и неизбывно мечтал номер второй долгими холодными вечерами. Полдела сделано! Да какие «пол»! Девяносто процентов жара уже отскирдовано в сторону чужими глупыми руками. Остается малость – срочно подхватить падающее знамя и стать героем в глазах осиротевшего коллектива. И пока глупенький герой наивно празднует Пиррову победу, считая поражение лидера окончанием своих неприятностей, необходимо оперативно напихать ему «пряников» с разных сторон, чтобы знал, как плевать на все уважаемое общество в лице поверженного атамана. И вот номер второй уже кто? Ну, дальше все понятно…
А вот если первым вырубить подшакальника, называйте его хоть номером вторым, хоть замом, хоть серым кардиналом, о!..
Смотрите сколько плюсов. Прежде всего, чудесным образом сбивается темп процедуры, потому что людям необходимо какое-то время для того, чтобы осмыслить, что это вообще было и как поступать дальше. Сразу в бой бросаться вроде как и не обязательно: триединый флаг, герб и гимн в одном лице пока в целости и сохранности. И, к слову, этот триумвират тоже пока стоит и соображает. Во-вторых, лидер на то и лидер, потому что чуток умнее своей свиты. Он торопиться не станет. Наблюдая короткую и нечаянную расправу над своим замом, которого, если честно, он и сам недолюбливает, вождь чисто теоретически понимает, что от этого борзого хоббита-неадеквата запросто может прилететь и ему самому. Эвон как ногами машет! Не приведи господь опозориться перед подчиненными. Здесь торопиться не надо, дороже обойдется…
Посему есть смысл все же пообщаться с нечаянной жертвой, которая на поверку не такая уж и жертва. Да так пообщаться, чтобы без потери лица. Подшакальник не в счет, уже списан. И лидер обязательно попробует начать разговор по-другому. В смысле… не так резко, как раньше.
– Каратист, что ли?
Я же говорил.
Кстати, тема каратистов с недавнего времени становится среди шпаны очень популярной. С прошлогодней песенки Карла Дугласа «О-го-го-го! Эври бади уоз кунг-фу файтинг. Ху! Кия!»
– Может, и каратист.
Я скользнул назад в кошачью стойку, некоаши-дачи, отработал «пустой шаг», потом резко крутанул банальную двойную «вертушку» и присел «богомолом», подрагивая кистями рук, сложенными характерными крюками.
– Классно! – не удержался атаман. – Засохни, Борман! А то и от меня еще получишь.
Это он своему заму, который вяло нарывался на реванш по принципу «держите меня семеро».
– Ты с какой школы, пацан? С пятой?
Я встал и застегнулся.
– С тридцать девятой.
– А чего здесь ходишь?
– Чего-чего. Живу я здесь.
– Не понял. Так ты наш? С Дач? А чего в пятую не ходишь?
И этот туда же.
Про маму ему рассказать? Для которой пятая со всеми обитателями для ее сыночка рожей не вышли. Сыплет, понимаешь, соль на рану.
– Скоро пойду в пятую. Через год, наверное.
– Найдешь меня там. Спросишь Серегу Грищенко, Гришу. Никто тебя там не обидит. Если чего, сразу ко мне.
Бальзам на душу. Теперь до пенсии буду спать спокойно.
– Я понял. Пойду я. Где мой портфель?
– Эй, толпа! Кто портфель притырил? Мося! В зуб дать? Видал, как… слышь, а звать-то тебя как?
– Витя.
– Видал, Моська, как Витек Бормана уделал?
– Да вот он, портфель. Я поднял просто, чтоб… на земле не валялся.
– Давай сюда! На, Витек.
– Угу. Ну, я пошел.
– Давай, двигай. Крути педали, пока не дали. Гы-гы.
Статус реставрирует. Ретуширует легкие трещинки на фундаменте собственного авторитета. Атаман! Просчитывается, как арифметическая формула.
А вообще я этой шайке даже благодарен. Отвлекли немного. Да и адреналина в кровь добавили, чего греха таить. По всем раскладам, если без травмирования окружающих, то со всеми пятерыми я бы не справился. Запинали бы числом, пока я кропотливо соизмерял бы свои возможности с их хрупкими подростковыми частями тела.
Сработал сейчас чисто на психологии. На понтах, если так понятнее. Переиграл менталитетом, что, учитывая возраст, и немудрено. Но… все равно сердечко бухает чуть чаще, чем обычно.
Все, вот и милый дом.
Я глубоко вздохнул напоследок и вприпрыжку направился к подъезду.
А там…
Как щелкнуло в голове. Почувствовав неладное каким-то двадцать седьмым чувством, я уселся на ступеньку и медленно отщелкнул замки портфеля.
Ну да. В принципе, можно было и не заглядывать.
Газеты не было.
Почему я не удивился?

Глава 8
Неуместное веселье

– Вынужден признать, что, ковырнув пальцем в только одному ему известном месте, наобум, без фактов и доказательств, Старик тем не менее вывел нас на возобновление расследования этого запутанного дела.
Кто забыл или не знал, Старик – это мой позывной. А потому, между прочим, что фактически я здесь старше всех. Хоть физиологически и выгляжу второклассником средней советской школы.
Поэтому на едкое замечание Пятого о ковырянии пальцем могу и обидеться. Повезло начальнику, что сегодня я сам не свой. Надо думать, после вчерашнего буйства сюрреализма. И ведь не расскажешь никому! Имеется в виду – без риска загреметь в соответствующий диспансер.
– Вот мне просто интересно… – Шеф поерзал в кресле, удобнее усаживаясь и рассчитывая, видимо, на долгий и увлекательный ответ. – Какое событие стало исходной точкой в цепи логических умозаключений, которые сконцентрировали твою заинтересованность ни много ни мало – на групповом убийстве в Камышлах?
У меня почему-то перед глазами возникла деревянная рейка, торчащая из… гм… подъягодичной складки. А потом из глубин памяти всплыла унылая физиономия Козета, украшенная почему-то шикарными усами и бородкой Георгия Валентиновича Плеханова, да еще и с нахлобученным до самой переносицы ленинским картузом. К слову, безбородый дубликат сидел тут же рядом и ехидно ухмылялся.
Я прищурился.
– Нету никакой исходной точки, Сергей Владимирович. Просто профессиональная интуиция. Опыт… помноженный на годы.
Сан-Саныч не удержался и хмыкнул.
Вообще-то мы сегодня солидно заседали в кабинете Шефа, а не почесывали брюхо в спортзале, как обычно. Начальник решил накачать официоза и вызвал нашу группу в главный штаб. А у Козета опять хиханьки. Отмазался от экзаменов по истории партии и счастлив. А благодаря кому отмазался? А? Надо напомнить…
– А вот скажите, Сергей Владимирович. Гляжу я, Сан-Саныч сидит тут, улыбается. А он Ленинские зачеты сдал? Прежде чем к новому делу приступать? Он вообще готов идеологически? Или все на самотек?
Шеф устало вздохнул.
– Не до зачетов, – отрезал он. – И не до веселья. Поэтому отставить ваши хохмы. Тебя, Старик, в первую очередь касается!
– А что я…
– Отставить, я сказал!
Ого! Не часто начальник голос повышает. Что-то, значит, не так.
– Накладки какие-то, Сергей Владимирович?
– Угадал! – Вспышка досадливого раздражения еще не прошла, но Шеф быстро возвращал контроль над собой. – Курировать нас будут. Контролировать и направлять.
Вот это новости!
– Мы что, под надзором теперь будем работать? – вкрадчиво поинтересовалась Ирина, пытаясь успокоить своим мурлыканьем раздраженного Шефа.
Пятый в раздражении! Тушите свечи.
– Номинально. – Начальник окончательно взял себя в руки и теперь хмурился, стыдясь собственной несдержанности. – Представитель группы партийного контроля получает доступ к материалам расследования. В части, касающейся… короче, туда, где мы ему позволим касаться. Понятно?
– Более чем.
– Предполагается высокий резонанс и серьезная политическая подоплека. Поэтому партия решила проконтролировать ход нашего расследования.
– А как они пронюхали?
Я молод и малосознателен. Мне дозволяется чуточку диссидентствовать. И либеральничать. И демократничать. Короче… борзеть в меру.
Но вопрос в тему.
– От меня и пронюхали, – раздраженно бросил Пятый. – Через Совет ветеранов войны. Я наводил там справки о потерпевшем.
Послушался меня все-таки.
– Ну и как? Навели?
– В этой папке – все, что наработали следователи и дознаватели из МВД по убийству. Есть даже протокол о передаче материалов законченного следствия в прокуратуру. Если бы не наше вмешательство, – выразительный взгляд в мою сторону, – на днях все эти художества бодро отправились бы в суд. Под «строительство вышки», разумеется. Для того самого бестолкового пьяницы. В целом – все грамотно, весомо и основательно, если бы не…
– Совет ветеранов, – подсказал я. – Это понятно. Мы почитаем, конечно. Все до буковки изучим. А в двух словах можно? Вслух?
– В двух словах, – проворчал начальник, выравнивая лежащие на столе бумаги и письменные принадлежности до состояния режущей глаз симметрии. – В двух словах не получится.
– Тогда в трех… – ляпнул я и осекся.
Шеф так зыркнул, что я чуть язык себе не откусил. «И вырвал грешный свой…»
Еще и Ирина чувствительно пнула меня под столом по коленке. Да, самое время помолчать.
– Потерпевший Кондратьев Тимофей Леонидович, одна тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения, уроженец поселка Ключи под Симферополем, – стал рассказывать Сергей Владимирович. – Партизан. – Выразительный взгляд в мою сторону. – Один из немногих, кто остался в живых после содержания в концлагере «Красный». Об этом заведении подробной информации в широком доступе нет, хотя три года назад все же состоялся суд над палачами. Кого нашли.
– В Германии нашли?
Пятый хмыкнул.
– Не все так просто.
Открыл ящик стола и вытащил на свет несколько фотоальбомов, толкнул по столешнице в нашу сторону.
– Ребенок, у тебя нервы крепкие?
Хороший вопрос.
Особенно после того, как в течение последних полутора лет волей обстоятельств я пару раз был буквально в сантиметре от гибели.
– Где страшно будет, я глаза закрою.
– Ну-ну… – Видно было, что Пятому тоже как-то не по себе.
– Какой-то особый концлагерь? – поинтересовалась Ирина.
– В том-то и дело, что… особый, – сказал начальник, пока мы, холодея, разглядывали пожелтевшие от старости фотоснимки. – Бывший совхоз «Красный» во времена оккупации Крыма фактически был «фабрикой смерти», и не столько для военнопленных, сколько для гражданского населения. Включен в международный реестр наряду с «Бухенвальдом» и «Дахау».
– Ничего себе.
– Всего за два года замучено, сожжено, сброшено живьем в колодцы, забито до смерти и уморено голодом примерно пятнадцать тысяч человек. Я употребил слово «примерно», потому что из колодцев не изъято останков около двух тысяч узников. Колодцы просто решили запечатать и залить бетоном, работники на раскопках падали в обморок и сходили с ума.
Мы молчали, оцепеневшие.
А начальник продолжал тихим, ровным и страшным голосом:
– Стационарных печей не было, но людей жгли так называемым «стеллажным способом». Нижний слой – шпалы, потом люди, доски, керосин. Снова люди, доски, керосин… люди, доски, керосин – и так до десяти слоев. Люди… гм-м… многие, короче, были еще живы. Найдено два таких «стеллажа», в одном было сожжено минимум две с половиной тысячи, во втором – около тысячи семисот. На пожарище даже костей не оставалось, один лишь пепел. Фотографии в этом альбоме. А вот в этой папке материалы судебного процесса над палачами. Три года назад он наконец состоялся. В Германии, спрашиваешь, искали?
Шеф как-то очень неприятно оскалился.
– А где еще? В Канаде? В Аргентине, Бразилии?
– В Советском Союзе, – подрагивая голосом от чрезмерного спокойствия, ответил Шеф. – Из персонала лагеря только четверо – немцы. Все остальные – шуцманы, полицаи Сто пятьдесят второго крымско-татарского шума-батальона. Да-да. Те самые, о которых ты тут намедни распинался. За два дня до освобождения Симферополя они провели последнюю акцию уничтожения. Так называемую «процедуру зачистки лагеря». Вручную… из пулеметов. А потом, по дороге на юг, куда они якобы отступали с немецкими войсками, шуцманы просто банально растворились в предгорьях. Разбежались кто куда. На все четыре стороны. И списки личного состава все пропали, или спрятал кто-то, или просто кто-то уничтожил от греха. Вот и пришлось вылавливать их по свидетельским показаниям без малого тридцать лет. Все, что они творили с узниками концлагеря, в материалах суда подробно описано. Читайте, анализируйте.
Он шумно встал, толкнув кресло назад.
– Я в партком. Знакомиться с куратором. Вы работайте с документами. Материалы под грифом, из кабинета не выносить, записей не делать.
– Сергей Владимирович, мы знаем, что такое «под грифом»…
– Как раз это я и хотел услышать. И именно от тебя, учитывая, что ребенку вообще допуск не положен!
– Так я знаю, что… все это безобразие под вашу личную ответственность. Ценю даже.
– Ладно, работайте, – не стал ввязываться в перепалку Пятый. – У вас два часа на все про все. Потом жду версии.
– Ой, постойте, Сергей Владимирович!
– Ну, что еще?
– Вы говорите «версии». Организуйте нам встречу с подозреваемым. С тем самым пьяницей, что чуть под «вышак» не загремел. Он ведь наверняка в отказе?
– А ты откуда знаешь?
– Опыт…
За спиной закашлялся Козет.
– Организую. Все. Читайте. Я пошел.
– Ни пуха…
– Отставить!
– Понял.
Хлопнула дверь. Излишне, надо сказать, резко хлопнула.
– Ну ты что, Старик? – Ирина демонстративно покрутила пальцем у виска. – Шеф и так на взводе.
– Да я понимаю. – Я уселся за стол и пододвинул к себе папку с материалами суда. – Ну, что там у нас «под грифом»? Да-а, не секретить эти документы надо, а в газеты, в листовки, в телепередачи и кинофильмы. В школах надо на «уроках мужества» показывать!
– Кому надо виднее.
– «Кому надо» страну прощелкают через пятнадцать лет!
– Чего-чего через пятнадцать лет? – оторвался Сан-Саныч от материалов дознания. – Какую страну прощелкают?
Ирина за спиной у Козета сделала мне «страшные глаза» и очередной раз покрутила пальцем у виска. Ну да, погорячился. То, что я из будущего, знает только Ирина. Козет пока в круг посвященных не допущен.
– Фантастическую, – буркнул я с показным равнодушием. – Фантастически тупую и неорганизованную страну. Ты что, Стругацких не читал? «Попытка к бегству»? Там герой, между прочим, тоже из концлагеря сбежал.
Сан-Саныч только рукой махнул.
– Нашли время для литературного салона. Давайте работайте с секреткой! Не филоньте.
А ведь и точно, Козет сейчас в отсутствие Пятого по субординации старший!
– Слушаемся, герр гауптман.
Сан-Саныч медленно отложил от себя очередной протокол допроса и внимательно посмотрел на меня.
– Слышь, Витек. Как бы тебе это доходчиво объяснить? Чтобы дошло до нужного места. Ты ведь вроде как умный? Тогда должен врубиться. Ты это, брось хохмить по этому поводу. Особенно вот так. Не стоит шутить как попало, случается, что и не смешно бывает. У тебя под носом целая пачка фотографий с горами костей и черепов человеческих. Они, между прочим, от людей остались, которые запросто могли дожить до нашего времени. А тут на фотографии, гляди, завалы из пепла! И шпалы обгоревшие. Заметь, шпалы даже не прогорели до конца, а от людей… песочек только серый. А вот смотри, это наручники из проволоки. Людям сзади руки скручивали и… живьем в колодец! Смотри-смотри, вот эта гора с человеческий рост – это все проволочные наручники!
Мне показалось, что вместе со щеками у меня даже кончики ушей полыхнули красным.
Ай да Сан-Саныч. Уважаю!
– Прости, – сказал я тихо и покладисто уселся за материалы.
Уел меня Козет! Сделал. А поделом! Так тебе и надо, умник сопливый!
Воцарилась рабочая тишина.
Почему большинство фотографий я вижу первый раз в жизни?
Я! Историк, публицист. Да и просто неравнодушный и любознательный по жизни человек? Почему действительно все эти материалы суда над палачами засекречены от народа? Кого мы очередной раз боимся обидеть? Зачем мы даем повод будущим либерастическим подонкам заявлять через два десятка лет, надув щеки, что весь этот кошмар – хитрая фальсификация комитетчиков? Мол, неправда все это! Не было в совхозе «Красный» десятков тысяч невинно убиенных! А если и были, то это все кагэбэшники сами и устроили.
Вот сидят рядом со мной за столом молодые, приятные на вид люди, тоже кагэбэшники, между прочим, профессионалы, бойцы, и все равно бледнеют, читая. Кулаки сжимают до белых костяшек.
Как можно, к примеру, придумать, сфальсифицировать такое: как только ушли немцы и шуцманы из концлагеря, уничтожив предварительно всех узников, оставшиеся в живых жители Симферополя кто пешком, а кто на подводах устремились в урочище Дубки, где и проходили акты массового убийства. Люди бросились искать своих родных и близких среди бездыханных, изуродованных тел. Сразу везли гробы на телегах, чтобы дважды не приезжать в это адово место. А к вечеру местный городской лазарет был наводнен невиданным доселе потоком сошедших с ума людей. Не всякая психика выдерживала открывшееся горожанам зрелище. Вот факты, вот показания медперсонала, журналы, ведомости тех лет. Это что, все тоже сфальсифицировано? Искусственно придумано?
Как такое вообще можно выдумать?
А вот показания обвиняемых, бывших охранников лагеря, как они без смысла заставляли изможденных людей таскать по полю камни, как устраивались демонстративно-показательные расстрелы, как ежедневно к «отбойному» столбу, стоящему посредине лагеря, привязывали одну жертву и показательно забивали ее насмерть плетьми из бычьей кожи, переплетенной стальной проволокой. Развлечения ради…
Жертва группового убийства на Северной стороне, Тимофей Кондратьев тоже побывал у этого «отбойника», вот его показания на суде. Чудом спасся. Одноглазый шуцман, которого сами полицаи за жестокость прозвали «Шайтаном», все норовил попасть человеку кончиком плети по глазам. Жаждал отомстить за свое собственное увечье. А Тимофей, прикованный к столбу, все крутился да изворачивался. Шайтан и зубы ему повыбивал, и ребра переломал, ключицу надвое, а по глазам попасть все никак не мог! Бездыханного, полумертвого Тимофея оттащили в барак и бросили на пол помирать. А утром в барак зашел комендант лагеря обершарфюрер СС Карл Шпекман и вдруг неожиданно приказал отвезти избитого узника в городской лазарет. Немец, скорей всего, сам был в шоке от жестокости собственных подчиненных. А из лазарета парню помогли бежать подпольщики – вынесли его под видом умершего, а затем переправили в горы к партизанам.
Придумано?
Чудом повезло парню, которому тогда было сколько? Семнадцать лет! Мальчишка, которого просто во время облавы случайно зацепили полицаи. С улицы забрали – не понравился он им чем-то.
И для того ли ему тогда повезло, чтобы его какое-то животное через тридцать лет, в мирное уже время, зверски растерзало? Вместе с семьей. Вместе с женой и дочерью! Уму непостижимо. Получается, догнала мужика война! Настигла, когда он и не ждал. Когда страшные свои мучения в концлагере готов уже был забыть, как кошмарный сон. И не говорите, что это сотворил пьяный односельчанин. Это сделала война! Пулей на излете, шальным осколком от взрыва, ошметками людской изуверской злобы, уже безвластной, но не ставшей от этого менее опасной.
Я перевел дух.
Глубоко втянул в себя воздух – с надрывом получилось, как перед плачем. Медленно выдохнул. Заставил себя успокоиться.
Кому ты помешал, Тимофей Кондратьев?
Для кого стал опасным через тридцать лет после того, как отгремело последнее эхо той ужасной войны?
Узнал кого-то?
Повстречался случайно с упырем из прошлого, выпустившим наружу свои кровавые когти? «С фашистской жестокостью». Ох и непростая мне вчера статейка на глаза попалась! Ох и непростая. И вся эта мистика…
А ведь эффект от вчерашней чертовщины получился совершенно противоположным! Кто-то, рассчитывая меня отпугнуть, сам того не желая, четко указал: «Правильным путем идете, товарищ!» А я к тому же еще до кучи и разозлился от всех этих непоняток. От аллюзий и парадоксов. Ах, вы газеты воровать? Да фокусы мне Копперфильдовы с принцессой Дианой показывать? Ужо я вам!
«Бороться, искать, найти и не сдаваться!»
Что там было? Улица Эстонская? В Симферополе, на секундочку! Где неподалеку и размещался совхоз «Красный», чудовищная фабрика смерти.
Вершина европейского цинизма в союзе с азиатской кровожадностью.
Оттуда и начнем плясать.

Глава 9
Школа юного физика

Мой школьный регламент выстроен следующим образом.
Первый час я, как образцовый ученик, добросовестно отсиживаю на уроке, без разницы на каком – согласно расписанию. Не выпендриваюсь, не умничаю, сам отвечать не лезу, но если вызывают, туплю и тяну на «четверочку», чтобы лишний раз не выделяться. Бывает, что ради разнообразия и по настроению я отсиживаю и второй час.
Потом по «легенде» отправляюсь в специализированную школу юного физика оттачивать свои нечаянным образом обнаруженные физико-математические наклонности. Легенду поддерживает, крепит, холит и лелеет школьная завуч, нештатный сотрудник КГБ, впрочем, как и большинство советских завучей того времени. Она же и отвечает за все записи в журналах, табелях и бог весть где еще. Ибо… «без бумажки ты букашка».
Кстати, не один я такой перспективный в этом элитном заведении. Упомянутая Света Черешня уходит с третьего часа в спортшколу, она – талантливая акробатка и будущий олимпийский резерв Советской Родины. Мальчики-одноклассники по этому поводу при всяком удобном случае норовят ее… побить. Пока не ушла. Наши элитные мальчики такие затейники!
Кое-кто с уроков уходит на курсы совершенствования языков, я так понимаю, будущие дипработники. Кто-то исчезает готовиться на школьные олимпиады: честь заведения превыше всего. Короче, класс у нас еще тот: «А у нас текучка, така страшная у нас текучка…» В этом плане я удачно попал.
Разумеется, нет в природе никакой школы юного физика.
С озабоченной миной подрастающего Альберта Эйнштейна я ежедневно покидаю свою элитную альма-матер и двигаю через Комсомольский парк – в сторону набережной Корнилова. Там, в шикарном здании Дворца пионеров, за фальшстеной гимнастического спортзала находится резиденция нашей оперативной группы. Фактически это тоже спортзал – с татами, зеркалами, макиварами и другими продвинутыми атрибутами.
Здесь меня методично натаскивают два моих инструктора – Сан-Саныч и Ирина. Позывные Козет и Сатурн. Все трое мы – резерв Ставки Верховного Главнокомандующего, нашего горячо любимого и обожаемого господина Пэ-Жэ – Сергея Владимировича Бесфамильного, в смысле, хрен знает какая у него фамилия. Позывной – Пятый, да и ладно. Как сложился наш симбиоз – рассказывать не буду: длинная и большей частью не очень веселая история.
В этой комплектации мы работаем уже полтора года, стараясь не афишировать особо того факта, что в отечественных силовых структурах по полной программе задействован несовершеннолетний ребенок. Необычный, конечно, ребенок, сверхэрудированный, не по годам смышленый и… как бы это выразиться помягче, обладающий чудовищным чутьем на всякого рода неприятности, которые на поверку в той или иной степени оказываются в зоне интересов советской государственной безопасности. Этакий живой талисманчик, артефакт магический. По всей видимости, меня так и расценивают все, кроме Ирины, которая, как я и говорил, в курсе моей истинной сущности.
В наш схрон есть два входа: один со стороны детского спортзала, второй – через тайный подземный ход из подсобок находящейся рядом по набережной водной станции, городской школы юного пловца. Мне по инструкции положено входить и выходить через эти воняющие водорослями катакомбы. Однажды один очень нехороший человек возжелал вытрясти душу из меня в этих мрачных коридорах, но… силою случая сам почил в бозе.
Шарма этот случай сим интерьерам не прибавил, но я сильно и не заморачиваюсь, ползаю по темени, оскальзываясь на мокрых ступенях, и благоразумно зажимаю себе нос в особо трепетных местах. Зато в нашем спортзале можно появиться совершено неожиданно – достаточно сдвинуть в сторону шторку с секретом в глубине душевой комнаты. К слову, мой второй инструктор Ирина именно по этой причине предпочитает принимать водные процедуры где-нибудь в другом месте, например, в женских душевых за сектором художественной гимнастики Дворца пионеров. Она, кстати, реально числится в тренерском штате, поэтому почти всегда рассекает в красном спортивном костюме с претенциозной надписью «СССР» на груди.
Кстати, а где она?
Козет на месте, прыгает козлом по татами и счастлив безмерно от этой незатейливой процедуры.
Вот, к примеру, крокодил. Рептилия, мать его. Лапы, хвост, главное, что примечательно, не жабры, заметьте, а легкие. Плавников тоже, между прочим, не видать. То есть по-любому – сухопутный зверь. Ан незадача – на суше он как… бревно с ножками, ни тебе скорости, ни тебе прыгучести. Зато в воде!.. Его стихия. Гоняет между плавунами что та торпеда, круче монстра не сыщешь.
Так и Сан-Саныч.
Неуклюж, косноязычен и тормознут. Да и внешне… клещеног, приземист и пенькообразен. Бревно на ножках. Но если дело касается единоборств… Это – аллигатор в водах Нила! Коршун в поднебесье! Грозен и изящен аки тигр. И ноги выпрямляются чудесным образом, и рост откуда-то берется, и… короче, щемись рыбка любая, и большая, и маленькая. Да и вообще чуть какая опасность – Козет моментально преображается чудодейственным образом. И куда только неуклюжесть девается? К слову, чудесные его навыки как-то один раз мне даже жизнь спасли.
– Цзао, Сан-Саныч!
– Ф-у-ух. Витек? – Козет зафиксировался наконец в пространстве и вытер потное лицо полой борцовки. – Цзао, коль не шутишь. Цзаошан хао, пока его нам не испортили.
– Да не испортят, нормальное утро! Солнечное и морозное, все как у Пушкина. А где Ирина?
– Где-где. В тюрьме.
– Допрыгалась? И сколько дали?
– Да всего-то пару часов, и ни минутой больше. Как от себя отрывают…
Я сунул кипятильник в банку с водой. Утренний чай – наша фишка и традиция.
– Значит, сельского пьяницу крутит, – допер я. – А меня, выходит, не взяла, потому что трудно объяснить присутствие в СИЗО излишне любопытного ребенка младшего школьного возраста.
– А ты догадлив сегодня, Парамоша. Как никогда. Я в душ.
– Да-да. Помойся. И побрейся. И оденься цивильно, дело есть.
– Опа! А ты, я смотрю, уже все для меня распланировал?
– Не я решаю, а обстоятельства…
– Давай выкладывай, пока я бриться не начал.
– В Симфи надо прокатиться.
– А че так? Давай лучше в Стамбул! Тут морем недалеко, каких-то четыре сотни миль…
– Симферополь ближе. Слушай, Саныч, там в апреле сорок четвертого на улице Эстонской похожая резня была. Тоже топором. И тоже с финальным убийством собаки.
– Ого! Откуда информация?
Вот что ему ответить?
Плести про самоперепечатывающуюся газету? Про тетушку Тортилу с Дианой-кудесницей? Проще туману напустить.
– Источник сообщил. Оперативный.
– Надо же! Школьная гардеробщица? Или трудовик с устатку? А! Я догадался. Это у вас в стенгазетах такие вещи пишут. Или в библиотечке на стендах: «Если дядя с топором – не общайся с…»
И завис, Лермонтов. С рифмой проблемы.
Вот бы он удивился, если бы знал, как на самом деле точно бьет по площадям! Ведь действительно информация из «библиотечки».
– «С дураком»! Это тебе для рифмы. Какая разница, кто сообщил? Роберт ты наш Недо-Рождественский! Я когда-нибудь вхолостую волну поднимал? Иди брейся. И вообще… Кто мне тут давеча про тупой юмор задвигал? С траурным выражением на небритой физиономии…
– И мне чаю завари, – оставил за собой последнее слово Козет, исчезая в душевой.
Нечего ответить по существу? Бей врага его же дубиной!

До вокзала добрались на «девятке».
Тут у нас вообще с этими троллейбусами бывает забавно. На Корабельную сторону от Приморского бульвара идут все «нечетные» троллейбусы – «единица», «тройка», «семерка» и «девятка». «Пятый» – не в счет, он вне системы, потому что Матюхинский и поворачивает с главного кольца в противоположную от вокзала сторону. И у «пятого» бывают только «Шкоды» на маршруте – желтые обтекаемые вагончики мылообразного вида. Так вот, «тройка» и «семерка» идут вокруг Центрального холма против часовой стрелки, «единица» и «девятка» – по часовой. На площади Пушкина маршруты встречаются и дальше по одной проволоке скатываются вниз к вокзалу. Что интересно, первая пара ходит чаще, зато у второй – плечо короче до поворота на Красный спуск. А тут, где мы ждем сейчас общественный транспорт, между прочим, площадь Нахимова, самое сердце города, здесь находится крутой изгиб дороги, в общей сложности – на сто восемьдесят градусов. Короче, чтобы быстрее доехать на вокзал, нужно разместиться где-то между двумя противоположными остановками на экстремуме изгиба и вычислять, когда с той или иной стороны появится троллейбус «не-Шкода»: не яичный облизанный обмылок, потому что то «пятерка», а красная или синяя – угловатая коробочка «ЗиУ», саратовское детище отечественного троллейбусопроизводства.
Такой вот занимательный тетрис.
Земляки поймут.
Прикол в том, что мы не одни такие умные. Вот и стоит у пешеходного перехода такая разношерстная группка продвинутых троллейбусоюзеров и крутит головами налево-направо, дабы не упустить рогатую птицу удачи с той или иной стороны.
Но самый писк, когда «продвинутые» едут на вокзал с багажом! Да еще и опаздывают на поезд, потому что на этой остановке реализуется пересадка с катера. Ставки резко повышаются! Чемоданы тогда оставляются около бордюра перед переходом на внутреннем радиусе, с ними – малоподвижные члены семьи. Потом, скажем, папа идет на улицу Ленина выглядывать троллейбус на ранних подходах, а мама – на проспект Нахимова с той же целью. В результате кто-то из них с воплями и бешеными глазами летит сообщать семейству радостную весть о скором прибытии долгожданного транспорта.
А иногда и… оба летят. Синхронно. Тут уж на выбор… как кости лягут.
Но самое страшное случается, когда приходят два встречных троллейбуса, а одной из «не-Шкод» все же оказывается… предательский номер «Пятый», – бывают же исключения, и ему по дьявольскому наваждению уже отдано семейное предпочтение.
Редко, но случается.
Любо-дорого тогда посмотреть на рывки и конвульсии обхитрившего самого себя семейства, классический пример возмездия по закону «За двумя зайцами погонишься…».
В нашем случае «девятку» мы с Козетом выцепили дружно и слаженно. Что мы, не боевые оперативники, что ли? И на вокзал приехали быстро, успели даже билеты на электричку приобрести: не захотел Сан-Саныч лишний раз корочками светить. Так-то у него проезд бесплатный, кто не знает.
– А знаешь, кто у нас куратором от горкома?
– Откуда я могу это знать?
Да и не интересно, честно говоря. Достали уже с этой партийной мракобесией!
Тем более что у меня на данный момент есть более важное дело: нужно сосчитать, сколько же у нас железнодорожных тоннелей на подъезде к городу. Это забава всех местных пацанов – пересчитать тоннели очередной раз, когда едешь на электричке, через час благополучно эту цифру забыть и все оставшееся время до пункта назначения спорить до хрипоты с попутчиками – пять их или шесть. Но точно… не четыре. Блин, да это заразно!
Козет еще и отвлекает меня в этакий ответственный момент. Пустяками всякими.
– А куратором у нас назначен мой старый знакомец, – вздохнул Сан-Саныч. – Тот самый, кто у меня зачета не принял.
Я чуть не подавился. Хотя и не ел ничего.
Вот ведь судьба-злодейка!
– Может, тебя сглазил кто, а? Саныч? У меня монах есть знакомый в Инкермане, хочешь, отмолит?
– Да пошел ты…
Козет обиженно отвернулся к окну.
– Ладно-ладно. Слушай, а почему именно он? Как его? Полищук, кажется?
– Да, Полищук. Я эту фамилию надолго запомню! Хотя… в принципе, он мужик неплохой, правильным делом занимается – материалы собирает по тому самому концлагерю, откуда бежал потерпевший. Все эти фотоальбомы, папочки с документами – все это он нам предоставил.
– А откуда такое странное хобби?
– Хобби? Вообще-то он сам в этот лагерь угодил в свое время. Чудом жив остался.
– Да ну! А спрашивали его – убитого партизана он знал или нет?
– Спрашивали, естественно. Не знал. Просто в разное время они там были. Кондратьев в начале, когда режим был помягче и еще можно было в лазарет из бараков попасть, а Полищук – в самом конце, когда охранники вконец озверели. Партизаны их больно допекли. Немцы с полицаями тогда целые поселки в лагерь гребли, женщин, детей, стариков, всех. А раз в «Красный» попал – по умолчанию партизанский пособник. Значит – под уничтожение, без вариантов. Какие там лазареты?
– Да уж…
– Полищук, собственно, сам и напросился на кураторство. Как только узнали в горкоме, что расследование связано с фашистскими недобитками, – его и позвали, а он тут же все свои архивы притащил. А потом и на совместной группе настоял. Счеты у него свои особые… по концлагерю.
– Могу себе представить.
– Ага, видно, натерпелся мужик…
– Натерпелся, – повторил я, задумавшись. – Он, а с ним и вся наша страна натерпелась, не дай бог. Я до сих пор не могу себе в полной мере представить, что тогда чувствовали люди. Жуть одна. А то, что концлагерей касается…
Я только головой покачал.
Мне эта тема – словно рашпилем по коже.
Порой в голове не умещается, до какой степени звериного состояния может деградировать человеческое существо. Да что там до «звериного»! При чем тут вообще милые добрые зверюшки, даже и жрущие друг друга почем зря? У них, на минутку, инстинкты звериные, пищевые цепочки, природно-экологический баланс, в конце концов. Они такими созданы. Они не убивают ради удовольствия, ради всякого рода идей или политических концепций. Они просто кушать хочут.
Человек! Ты ведь не жрешь себе подобного! По крайней мере, давненько завязал с этими непристойными делами. Ты ведь считаешь себя венцом творения либо вершиной эволюционной пирамиды! То ли Богом, то ли Природой тебе отмерено самое величайшее богатство мира – Разум. И ты между делом используешь его… для изобретения проволочных наручников? Чтобы как можно больше и как можно дешевле умертвить себе подобных?
Вообще в голову не лезет.
У этих человекообразных чудовищ те же руки, те же ноги, что и у нас. Голова, глаза, уши, рот, нос – ничего не пропущено, ничего не прибавлено. Откуда тогда все это взялось – газовые камеры, стеллажные печи, «отбойный» столб посредине плаца? Что за невообразимый сдвиг произошел в сознании «человека разумного»? Каким образом «венец творения» в одночасье превратился в раковую опухоль на теле цивилизации? Нет, это понятно, что осудили, заклеймили и запретили, – Нюрнберг был просто необходим. А ДОСТАТОЧЕН ли был этот процесс в конечном счете, если выражаться языком алгебры и начала анализа? Кто-нибудь удосужился изучить эту болячку, вникнуть в анамнез, разложить по полочкам причины и следствия? Вплоть до медицинских аспектов и диагнозов?
Может быть, и удосужился кто-то, только что-то я не помню широко распространенных материалов…
Вероятнее всего, так произошло – на скорую руку отсекли брезгливо гниющий орган, образно говоря, вышвырнули нацистскую опухоль на свалку истории, подальше из поля зрения – и скорее поторопились забыть. Не очень приятно вспоминать, стало быть. И вот результат – гнилостные споры человеконенавистничества вновь поднимаются в воздух из старой перегнившей плоти, летят себе на все четыре стороны, ветром гонимые, празднуют свое освобождение, ищут мозги послабже.
И ведь находят.
И вновь чадят в Европе факельные вакханалии, и опять зигуют подростки там, где каких-то семь десятков лет назад тысячами бездыханных изувеченных тел рутинно забивались могильные рвы и целые овраги. И опять замыкается непрерывный круг истории, и опять зловеще мелькают спицы фатального колеса, грозя неумолимыми катастрофами, которые когда-то уже были. Но мы, как правило, легкомысленно предпочитаем не помнить ничего плохого. Защитная, знаете ли, реакция человеческого мозга.
Только защитная ли?
Хорошо, что в этом времени живы еще очевидцы…
– Ты знаешь, Саныч, может, оно и к лучшему, что с нами этот заслуженный партизан будет. Хоть он, как я понял, не очень и приятен в общении. Не знаю, остался бы я сам обаяшкой, если бы пережил столько, сколько он. Ты уж на него зубами особо не клацай. Ладно?
– Ладно. Лечишь меня, будто я всего этого не понимаю. И кстати, вот еще что – Шеф сказал, чтобы мы ему тебя не светили. Не стоит в горкоме твою фигуру афишировать. Вопросы будут.
– Резонно. Ну и не афишируйте.
– Ага. Слушай, а давай-ка спланируем наши действия в Симферополе на ближайшие пару часов. Не хочешь?
– Думаю, самое время…

Глава 10
Пионер – всем балбесам пример

Улицу Эстонскую нашли быстро.
Я даже ее смутно помню – бывал тут в бытность учебы в военном училище.
Эстонская – это, как выяснилось, возле нашего «Пьяного угла». Кто был курсантом, должен непременно знать, какой объект скрывается под этим странным шифром. Потому что «Пьяный угол» есть в любом военном вузе. Ключевое слово – «военном». За этим туманным наименованием, как правило, скрывается угол забора, где безопаснее и легче всего лазить в самовольную отлучку. А «пьяный» он, потому что конструкция сего уникального места позволяет хоть и с трудом, но все же попадать обратно на территорию училища любому человеку, пусть он даже частично или окончательно выведен из строя токсинами алкалоидов.
Проверено.
Так вот, наша Эстонская улица оказалась прямо напротив «Пьяного угла» симферопольской кузницы боевых комиссаров стройбата, перпендикулярно широкому проспекту, проходящему вдоль черного кованого забора училища.
Коротенькая улочка, ста метров нет.
Кривая и в меру загаженная. Не заасфальтированная. По центру – хаотичный арык, водоотвод от колонок и общих дворовых кранов, куда дружно выплескиваются еще и помои с кухонь. Как в Средней Азии. Явный признак татарского поселения. На то же самое указывают и своеобразные дворы на три-четыре семьи, узкие и длинные, коротким торцом выходящие на улицу. Общий туалет по центру с двумя дырками из гендерных соображений, вход в него, что любопытно, развернут к стене, в сторону соседского двора. Дабы не портить собственный дизайн и ауру. А соседи… нехай сдохнут, подонки.
Рядом с туалетом – общий кран водопровода, редко у кого труба идет прямо в дом. Все затариваются водой посредством банальных ведер, даже зимой. Тут же летний душ с дырявой бочкой над головой. Когда холодно, моются дома в тазиках. Живут в малюсеньких мазанках, темных и приземистых. Но прихожая есть у каждой конуры. Предбанник, сени, не знаю, как они их называют. Там, как правило, стоит примус или конфорка с газовым баллоном. Стало быть, кухня. Отопление печное. У каждой семьи напротив общего туалета – сарайчик для угля: дровами тут не топят, разве что предварительно разжигают топку. И горят эти трущобы – только в путь!
Впрочем, я увлекся.
Просто в свое время снимал угол в подобных «шанхаях». Скажу больше, жену в роддом отсюда отвозил, а потом целый год в этой антисанитарии сына пестовали, стараясь купать его по два раза на дню: все вокруг казалось грязным и засаленным.
И ведь живут же люди!
– Ничего мы тут не узнаем, – проворчал Сан-Саныч. – Зыркают тут на нас как на чужаков. Мы что, в Орду попали?
– Ты нормальный? – изумился я. – Вообще-то крымских татар депортировали тридцать лет назад. В Среднюю Азию, на секундочку. Ты где вообще тут Орду нашел?
– Да вон гляди, старушка. Она реально коричневого цвета.
Словечко «реально» эти дети застойного социализма у меня подцепили.
То ли еще будет!
– А дети! – не унимался Козет. – Вон смотри, скажешь, русаки?
– Нормальные казахи, – пожал я плечами, – или вьетнамцы, братья наши по борьбе со злобными янками. Точнее, дети наших братьев…
– Ничего мы тут не вы́ходим.
Отчасти он прав.
– Давай, наверное, Саныч, разделимся. Ты дуй в милицию, у них областной инфоцентр на проспекте Кирова, недалеко отсюда. А я… А мне… Пойдем-ка на рынок, купишь мне… галстук пионерский.
– Чего?
– Частицу знамени нашего, цвета крови героев. И это без шуток, заметь. Да, и значок с пылающим дедушкой Лениным тоже пригодится.
– Ты это… все-таки… насчет Ленина… надо бы повежливей…
– А что, заложишь? Да не боись. Я дедушку Ленина уважаю. Его весь мир уважает. Мне просто фанатизм не нравится. Любой. Особенно полурелигиозный, заметь. И рвение балбесов, которые завтра переобуются ровно в другую сторону, не поморщившись. Что называется, в воздухе. И вашего дедушку будут клясть почем зря, с таким же азартом, как молились на него раньше.
– Да ну, бред какой-то. Что значит «переобуются»? Чтобы у нас в стране проклинали Ленина! Ты вообще такое представить можешь?
– Могу, – искренне заверил я его. – Но ты не заморачивайся. Идем, вон рынок виднеется. Должны быть галстуки там. Пионер – он всем балбесам пример!
– Ну, идем, подрастающий антисоветчик.
– А ты душитель свободы. Жандарм кагэбэшный.
– А ты… А тебе, кстати, еще год до пионерского возраста пыхтеть. В курсе? От горшка два вершка.
– Ты думаешь, меня мерять будут? Рулеток не хватит. Пошли-пошли. Время не терпит. Мне домой надо вернуться до окончания школьной продленки, а вечерняя электричка идет дольше утренней. Лишних полчаса на Мекензиевых горах стоит, встречку ждет.
– А ты откуда знаешь?
Знаю, потому что на выходных из училища ездил домой именно на этой электричке. Только когда это еще будет? Да и будет ли в этом варианте моей жизни?
– Знаю, и все.
Купили… два галстука. И два значка, на одном из которых кроме надписи «Будь готов» красовалось крупное «ОТЛИЧНИК». Я, если честно, такого раньше и не видел.
Избавившись от вечно ноющего Козета, я расстегнул пальто, синий школьный пиджачок и аккуратненько разместил символ пионерии под воротник рубашки. Узел завязал по-артековски, с шиком. Был у нас такой писк моды когда-то. Нацепил «Отличника» на самом видном месте. А из второго галстука сделал себе… нарукавную повязку. Так надо.
Таким вот патриотичным папуасом и стал прогуливаться по Эстонской.
На меня поглядывали. Мелкие казахо-вьетнамцы даже следом увязались, пока я тайком не шикнул на них. Взрослые смотрели с непонятным выражением лица, но достаточно дружелюбно.
Вот! Вот что мне надо.
Дряхлая старушка беспомощно силилась нажать на тугой рычаг водяной колонки. Похоже, не во всех дворах есть водопровод, мучаются люди, понимаешь.
– Бабушка! – заорал я, бросаясь к ней со всех ног. – Операция «Тимур и его команда»! Помогаем пожилым людям. Дайте мне!
Старушка опасливо попятилась от такого нежданного наезда. А я уже тискал ржавую железяку, пытаясь удержать оптимальный напор водяной струи, гулко громыхающей по жестянке старенького ведерка.
– Ты… чевой-то, родимый? Кричишь? Никак помочь бабушке хочешь?
– Ага! Вот наберу сейчас воды и отнести помогу. Вы далеко живете?
– Так, почитай, тут и живу. Вот, сюдой во двор – и дома.
– Ну… ничего. «Сюдой» и отнесу. А может… чего еще помочь? Уголь там потаскать, печку растопить. Я могу.
– А зачем это?
– Как, вы не понимаете, бабушка? Я ж… пионер. Всем балбе… то есть… ребятам, получается, пример. Наш девиз – всегда готов, меньше дела, больше слов. Ай! Наоборот!
Бабуля хмыкнула.
Рассмешил старушку, развернул избушку.
Смеющийся человек более открыт и менее бдителен. Смех – коммуникационный мостик первичного контакта. Интуитивно об этом знает любой мужик, который хоть раз в жизни пытался охмурить противоположный пол… анекдотами.
– Ну, пойдем, пионэр. Поможешь бабушке угля натаскать.
Пошло-поехало.
Потом напросился печку растопить, самолепную и жутко пожароопасную конструкцию со щербатыми чугунными кольцами сверху. Перепачкался, перемазался, потом был отмыт полунагретой водой. Не весь, не думайте. Только руки и наглая физиономия. И дождался наконец:
– А чевой-то раньше тут пионэры не ходили, не помогали старым людям? Хорошо ведь помог как! И мне, одинокой, не так скучно тут с котами да с тараканами.
– Да потому, бабушка, что боятся наши… пионэры. Говорят, убийство здесь после войны было. Топором кого-то порубали.
– Убийство? Не знаю. Говоришь, после войны?
– Чуть раньше, в сорок четвертом. Сразу после освобождения города.
– Так не было ж меня тут. Мы, почитай, в шестидесятом только сюдой переехали. С дедом моим. А потом я одна осталась…
Мимо.
Плачевная ситуация. Мой благородный труд оказался напрасен.
– А может, тут старожилы есть? – в лоб спросил я, уже особо не маскируясь. – На этой улице, я имею в виду. Может, кто слыхал про преступление это? Уж больно интересно… нашим пионэрам…
– А я и не знаю, – пожала старушка хрупкими плечами, – разве что Маруся…
– Маруся?
– Она вроде давно здесь живет. Дочь у нее шалава. Двух сорванцов уже нагуляла, от разных мужуков! И оба ее… поматросили да бросили. Один токарь с завода, а второй милиционэр…
Вот эта информация мне прямо в тему.
– Помочь людям надо! – Я вскочил и деловито засобирался. – Как же они… без мужской пионерской руки?
– А чайку, родимый?
– Бабуля! Нам, пионерам… дело превыше всего. Где, вы говорите, эта Маруся живет?
– Так, почитай, тут, за стенкой. В соседнем дворе.
– Я побежал.
Время поджимает критически. Через час нужно уже быть на вокзале, а отсюда троллейбус пыхтит минут сорок. Некогда тут благотворительностью заниматься.
– Кто там?
– Всесоюзная пионерская летопись, – понес я первый пришедший в голову бред, – откройте, пожалуйста.
Дверь резко распахнулась, и на пороге настороженно замерла худая быстроглазая тетка с неприятным скошенным подбородком и неожиданно красивыми пушистыми ресницами, чудесным образом преображавшими ее вытянутое костлявое лицо.
– Чего надо?
– Добрый день, гражданка. С пионерским приветом, – жизнерадостно салютнул я правой рукой. – Позвольте мне поговорить с… бабушкой Марусей, с вашего разрешения, разумеется. Коротенький исторический опрос. Уверяю, это не займет много времени. Такая симпатичная женщина ведь не откажет… пионеру?
Дамочка оторопело хлопала своим достоянием и врубиться никак не могла, что это за напор такой нежданный. Еще и с комплиментами!
– Кто там, Танюша? – донеслось из глубины комнаты. – Пенсию принесли?
– Ага! Дождешься. Только все равно это к вам, мама. Проходи, что ли, не разбувайся.
– Кто это «ко мне»? Мальчик? Ты кто, мальчик?
– Я Витя. Пионерский… мм… летописец. Собираю информацию о преступлении сорок четвертого года на улице Эстонской. Вы ведь помните?
Ну, пожалуйста, помни! Бабуля, родная, свет очей моих! Вспомни!
Бабуля всплеснула руками и молча уселась на диванчик, занимавший в прихожей половину площади.
– Господи Иисусе! Преступление…
– Ведь было же? Было?
Я чуть ли не пританцовывал уже от нетерпения. Неужели и здесь в «молоко»? Не переживу.
– Как же не быть… было.
Я ухнул на диван рядом с бабулей. Жалобно пискнули пружины.
– Бабушка Маруся, расскажите. Сейчас я не буду записывать, запомню пока. Где это случилось?
– Ох, господи! Да здесь за стенкой и случилось. – Она махнула в сторону двора, откуда я только что пришел. – Татарка там старая жила с дочерьми да с внуками. А рядом по двору – дед старый, глухой. Так и убили их всех ночью, спящими. И тихо так, не слышал никто. Утром только встаю я на фабрику, а за стеной воет кто-то. Думала сначала – собака, была у них там старая. Ан нет. Сумасшедшая одна. В этом же дворе и жила, татарка за ней присматривала. Так юродивая только одна в живых и осталась.
– Сумасшедшая?
– Как есть тронутая. Еще при оккупации сюда ее с лазарета привезли зачем-то. Вроде шишкой какой-то в комендатуре была, переводчицей, что ли. А как заарестовали ее немцы, так она с ума и сошла. Уж не знаю, чего с ней там в тюрьме супостаты делали.
– А потом она куда девалась?
– Да никуда. Так и жила в том дворе. Туда никто больше и не селился. Страсти-то какие. А потом муж ее объявился. Раненый был, лечился все время. Весь изувеченный, в чем только душа держалась?
– На фронте ранили?
– Какой там! Тоже в тюрьме немецкой. Их, почитай, вдвоем и заарестовали. Только она умом тронулась, а он – живуч оказался. Пожили еще с годик тут, а потом и умерла болезная. Тихо и незаметно. Утром не проснулась. Отмучалась, стало быть.
– А муж?
– А муж съехал. Незнамо куда. Тоже, наверное, помер уже. Не жилец был.
– А звали, звали как их?
– Она Дарья, Дашенька. Хорошо помню. А его звали… как-то по-простому… то ли Семен, то ли Сергей. Степан? Не помню. Его не видно и не слышно было. Болел все.
– А фамилия какая? У обоих.
– Мм… Лихо… Лихочук… Лихорчук… Нет. Не фамилия. Это его мужики так кликали – «Лихо». Болезный, мол.
– Кличка, что ли?
– Так, почитай, кличка. А от фамилии или нет, не помню уже. Тогда много было больных мужиков. Кто без руки, кто без ноги, кто вообще без глаз. Людей за колючку сажали, тут, в северной части города. Птичник бывший был, совхоз. А там ироды глаз людей лишали, плетью, говорят, специально кто-то выбивал.
Ого! Было уже такое.
– Шайтан?
– Кто?
– Ну, палача этого с плетью как звали, Шайтан?
– Ой, не знаю, дорогой ты мой. То, что нехристь, это точно, ни гроба ему, ни покрышки. Там в полицаях русаков и не было, почитай, нехристи одни.
– А этот, Лихо, – русак?
– Чистокровный. С Украины откуда-то. Или нет. Или вообще местный? Ой, я не разобралась. По говору вроде западэнец, чернявый сам. А заарестовали их с женой немцы тут вроде как местных. Не знаю. Да и не интересовалась особо. Своих было бед не перехлебать в обед.
– А этот, изуродованный муж, работал? Чем жил-то?
– Да вроде пособие по инвалидности. Какая работа? Не пил, не курил, вот и хватало грошей этих. А потом исчез куда-то, ни с кем не попрощался, ничего с собой из скарба не забрал. Вышел из дому и не вернулся. Может, и убили где…
– Почему вы так решили?
– Сынок, ничего я не решила. Ты шел бы домой уже. Только душу разбередил.
– Последний вопрос, бабушка Маруся, – взмолился я.
– Ну давай. Что с тобой поделаешь?
– Нашли убийцу-то? Кто татарку с дочерьми порешил? И деда?
– Какой там! Взялись было искать, допрашивали всех, а потом – как отрезало. Не до того, видать, было.
– А…
– А и хватит беседовать. Иди, дорогой. Плохая это история для вашей… летописи.
– Ну да, ну да. Спасибо, баб Маня. Здоровья вам.
– И тебе не хворать, пострел.
– Дай Бог мужа вашей Танюхе…
– Иди уже, балабол.
– Иду. Вот, значки пионерские, это подарок вашим внукам. От старшего поколения младшему. Нехай растут отличниками.
Блин, опаздываю на вокзал!
Шибче несите, ноги!

Глава 11
«Цыганочка» с выходом

На электричку мы все-таки успели, не подвели ноженьки и своевременно подкативший троллейбус. Тут нам повезло.
Точнее, лично мне повезло – Сан-Саныч к моему приходу уже был на вокзале, аккурат возле фонтана в знаменитом «итальянском дворике». И был он здесь, по всем признакам, уже давненько. Потому что сосредоточенно и с интересом слушал ахинею, которую несла ему пестро прикинутая пожилая цыганка, имеющая группой поддержки еще около десятка своих соплеменниц возрастом от года до тридцати.
Как их вообще сюда пустили? По этим временам власти их особо не празднуют. И куда только дорожная милиция смотрит?
Мелкая чумазая детвора уже обступила Козета плотным кольцом и монотонно подергивала его за штанины, не забывая при этом чего-то жалобно клянчить, да так виртуозно, что практически не мешала вдумчивому монологу ведущей Кассандры. Чаялэ постарше как бы невзначай блокировали все подходы к клиенту, широко развернув огромные цветастые юбки так, словно были готовы в любой миг удариться в пляс и зажечь не по-детски «Цыганочку» с выходом. Но… покамест не зажигали. Работали «лоха» тихо, грамотно и плотно.
Сан-Саныча, конечно, голыми руками не возьмешь, да и не мальчик, поди, знает, что это за публика, да только…
Чего он завис-то?
– …Когда у человека сердце каменное, никому он добр не будет. Только издали на такое сердце и можно полюбоваться, что на статую. Да только что ты там сквозь камень разглядишь-то?
Что она несет? Ерунда какая-то.
– Близко, близко счастье твое ходит, и готовым тебе к этой встрече нужно быть постоянно, потому что сердце у избранницы твоей – камень, хоть и глаза у нее добрые. Вижу я, как мается душа твоя, а мысли ненужные разбегаются по сторонам, что тараканы…
Она что, гипнотизирует его?
А он? Чего он ушами-то хлопает? Мелкие попрошайки вон кармашки уже ему наглаживают на брюках, нежно и с любовью. Выщупывают чего-то там себе…
– …А как спросит тебя Ирина, свет твой ненаглядный, чего кручинишься, мол, так солнечный луч лба твоего коснется, обогреет и успокоит. Ты пусти этот свет внутрь себя, прогони темень и в чисто поле иди светлый, чистый…
«…И голый», – автоматически про себя закольцевал я логическую цепь.
Вон оно что!
Ляпнул, стало быть, Сан-Саныч тут неосторожно, что зазнобу его Ириной кличут, и… попал под местный «зомбоящик», «мама» не успев вякнуть.
М-да. И на старуху бывает проруха.
Спасать надо учителя моего. Да так, чтобы желательно без скандала и милиции.
Как там здороваются-то ромэлы? Помню еще, кажись…
– Дэвэ́с лачо́! – выкрикнул я в спину цыганке, подобравшись к ней почти вплотную.
Та слегка вздрогнула, но «работать» Козета не перестала. Даже голову повернуть не соизволила. Я же в свою очередь прямо кожей почувствовал, как слева и справа на меня нацелились сюсюкающие от умиления две цыганские гражданки – как же, такой маленький «рус», а умеет здороваться как ромы. Группа подстраховки, мать их.
– Скверна! – выкрикнул я еще громче. – Юбку свою от мужика убрала! Сегэ́р!
Подстраховщицы справа и слева шарахнулись в разные стороны, подобрав под себя многочисленные одежды.
«Скверна» для цыган – широко распространенная табуированная категория.
Причем это табу имеет ярко выраженные гендерные привязки. Цыган-мужчина никогда не позволит такого напора к собственной персоне, какой сейчас цыганские дамочки демонстрировали по отношению к моему лопоухому боевому брату. Он же «рус», «га́джо», чего с него еще взять? К слову, даже зацепить мужика женской юбкой – это уже «скверна». Оттого-то у цыганских гражданок так распространены в нарядах огромные пестрые передники. Так сказать, в антисептических целях при общении с мужчинами.
Главная аниматорша медленно повернулась и пристальным взглядом вцепилась мне в переносицу. Наивная. Можно подумать, что я сейчас описаюсь от ужаса.
Дешевые прихватки.
– Что смотришь, родная? – нагло уставился я на нее в ответ. – Не узнаешь, что ли?
Настороженное молчание.
Заявлена «скверна», а я хоть и восьмилетний, но мужчина. Надо знать цыганские обычаи, чтобы понять, насколько это весомо. Хотя детям, к слову, об этом трындеть не положено. Вот и непонятно старой цыганке, что здесь вообще такое происходит.
– Не узнаю, бриллиантовый ты мой. Кто ты, мальчик, и зачем слова дурные говоришь мне? Нельзя детям замечания делать взрослым людям. Не по обычаю это…
Я театрально выбросил руку перед собой, открытой ладонью вперед. Типа, молчать, смертная.
Она пресеклась на полуслове.
– Шувано́! Шу… Ви… Ха… Но… – с расстановкой произнес я, стараясь голосом брать тональность пониже. – Чувно́.
Все это означает одно – «колдун». Во всех его фонетических интерпретациях, что помнил.
Причем именно «колдун» мужеского полу, что в мифологии цыган – большая редкость. И без вариантов имеет темный и злобный окрас, в отличие от добрых колдуний-ведуний. Откуда знаю? Не поверите – в училище был преподаватель с цыганскими корнями, да не какой-нибудь, а по курсу ППР, «партийно-политическая работа». Среди курсантов называлось – «посидели, по… говорили, разошлись».
Вот и запомнились побасенки.
За моей спиной тихо ахнули и зашуршали юбками от греха подальше. Цыганка заметно побледнела. Чумазая детвора, только что охаживающая Козета, шумно сыпанула на все четыре стороны.
Из-за плеча оцепеневшей пророчицы выглянул Козет, оторопело хлопая глазами.
Возвращается, стало быть, к реальности, горемыка.
В принципе, дело сделано, мой инструктор спасен. Кайф я этим мелким вымогателям обломал. Теперь нужно как-то финализировать ситуацию – вон старая ведьма вылупилась и непонятно чего от меня ждет. Чуда, наверное. Сожалею, мадам, фаерболов не будет.
Я вздохнул и стал медленно расстегивать пальто.
Что же тебе продемонстрировать, наивная ты наша? Извини, жабьи лапки и вороньи черепа дома оставил. В избушке на курьих ножках. Небрежно сбросив верхнюю одежду на землю позади себя, я стал делать мудреные пассы руками, не сводя глаз с цыганки. Между прочим, из комплекса «тайцзи-цюань», Ирина была бы мною довольна. Меряя замысловатыми шажками контуры «великого предела», медленно наплывал на оторопевшую зрительницу, которая в ожидании «чуда» была на грани истерической паники. Хотя и не без доли болезненного любопытства.
Неожиданно я сломал плавный темп, залихватски ухнул, подпрыгнул и сделал простенькое сальто назад, приземлившись на полуколено и мрачно уставившись на землю перед собой. А-ля Терминатор ибн Шварценеггер ваккурат после перемещения из будущего.
Медленно, очень медленно, по миллиметру стал выпрямляться. Музыки только не хватало, с барабанами, как в фильме, – та́дам-пам-паба́м… тадам-пам-пабам…
Мрачный киборг поднимает голову и концентрирует свой взгляд на… на Сан-Саныче? Э! А где почтенная публика? Аплодисменты, все дела? Цыганки не было. Дематериализовалась. Выскочила из моей терминаторской реальности. Какой же все-таки суеверный народ!
– Ты чего это такое исполняешь? – обыденно поинтересовался у меня Козет, напрочь игнорируя торжественность момента. – Шизанулся?
Свинтус неблагодарный. Лучше бы карманы свои проверил.
– Ничего я не исполняю, – буркнул я, выходя из образа и поднимая пальто с земли. – Размяться захотелось. Застоялся мой конь, шашка в ножнах грустит…
– Чего-чего?
– Ничего, пошли к переходу. Электричка с третьего пути.
– Откуда…
– Значит, знаю. Пошли! Расскажешь по дороге, чего там в милиции нарыл.

Ничего там Козет не нарыл.
Все документы в архиве только с пятьдесят третьего года. До этого – как корова языком слизнула. С чего бы это? Только Саныч все равно молодец. Не такой, конечно, как я, но на «серебро» эту Олимпиаду отработал. Отыскал живого очевидца. Ну… почти очевидца, ключевой фактор – «живого».
Трудное было тогда время.
Только-только освободили Симферополь от немца, мужики на вес золота, а в милиции с кадрами – швах. Вот и нашли оставшиеся опера более или менее подходящего пацана, только восемнадцать стукнуло, а на следующий день как обухом по голове – кровавая групповуха на Эстонской. Малька даже на место происшествия не взяли, нервы его поберегли. Так все расследование мимо него и шло, слухи только одни и долетали.
Короче, деталей он не помнит, фамилий, как говорится, не знал, да еще и забыл, где материалы следствия, понятия не имеет. Архивы чистили, было дело на его памяти. Сразу после смерти Сталина, Берию еще не арестовали. Чистили молчаливые люди из безопасности, кстати, есть смысл покопаться в собственных закромах, хотя… призрачно все… в этом мире бушующем…
Единственная интересная деталь, которую можно покрутить дальше: оставшаяся в живых сумасшедшая женщина до ареста была связана с подпольщиками симферопольского драмтеатра. Знаменитая группа «Сокол». В живых не осталось никого, кроме этой Дарьи. Но и она долго не прожила, как известно. Но что самое поразительное, никто не помнил ее фамилии – в немецкой комендатуре работала под прикрытием, потом исчезла в застенках гестапо и уже из концлагеря в невменяемом состоянии попала в городской лазарет. Каким образом она осела в трущобах Эстонской улицы, никто и понятия не имел. Видимо, что-то знала об этом многодетная старуха-татарка, которая и ухаживала за больной, но старуху зверски зарубили. Вместе с ее семьей. Вот такой расклад. Не за эти ли опасные «знания» лишили людей жизни? И кому эти знания угрожали? И каким образом? Теперь можно только гадать.
Не продвинулись мы, короче, ни на шаг в нашем «форс-мажорном» расследовании.
И поэтому решили с Козетом покамест факт этого туманного убийства не афишировать вообще. Дабы вопросов у начальства лишних не возникало. Ведь ни свидетелей, ни документов нет, одни только слухи и байки. Пометочку в голове, само собой, оставим, да и будем двигаться дальше.
Не стоит распыляться на фантомы и призраки.
Вся надежда на Ирину.
Только.

– Сельский пьяница ни при чем, – безапелляционно заявила она на следующее утро, одним махом отметая все наши наивные мечты. – Труслив, хлипковат и оставляет впечатление совершенно безобидного мерзавца. Так при всем желании не сыграешь. Что было днем и вечером перед убийством, помнит смутно, потому что утром на станции собирал бутылки и неожиданно нашел сумку, набитую «Столичной». Устроил себе незапланированный праздник души в полном одиночестве. Очнулся тогда, когда в доме уже было полно милиции. Между прочим, сумку и оставшуюся водку не нашли. Даже пустые бутылки исчезли. Так-то вот!
– А как отпечатки на ручке топора объясняет?
– Никак. Руки, одежда у него в день ареста тоже были в крови жертв. И тоже не знает откуда.
– Но старика убитого он знал, по крайней мере? В одной же деревне жили.
– Говорит, что знал. Но… шапочно. Привет-прощай. Не было общих дел, интересов. Да и побаивался он соседа, как я поняла, стороной обходил. Тот, видимо, крутоват был с односельчанами, особо, говорят, суров к синякам. Чуть что – по ушам и в милицию. А то и повыше куда… на общественный суд.
– А он, этот пьяница, местный? Родился в этой деревне?
– Нет. Он даже не из Крыма. Где родился, неизвестно, сам не помнит, воспитывался в ташкентском детдоме, потом бичевал на северах, на приисках. Подсел там на стакан, в артелях стал не нужен, вот и решил осесть на юге. Здоровье поправить. А тут, как на грех, вино дешевое. Да еще и крепленое! Что еще бичу для счастья нужно? Он всего-то пару лет как здесь. Терся в брошенных бараках, прятался от участкового, пока на краю деревни люди какую-то развалюху не освободили. Там и осел.
– Феерично. Получается, у нас вообще ничего по этому делу нет?
Ирина сокрушенно вздохнула.
– У нас есть чудесный факт появления на вокзале волшебной сумки с водкой. И не менее замечательный факт этой сумки исчезновения. Вместе с пустыми бутылками.
– Заманчиво, но бесперспективно. Там не вокзал, а просто платформа, проходной двор. Где искать очевидцев злонамеренного подгона алкоголя?
– У нас еще куратор есть… нефиговый, – вспомнил Сан-Саныч, выразительно поморщившись, – знакомец мой… по зачетам. Может, у него какие-нибудь предположения найдутся? Не всех же полицаев выловили к суду? Кто-то, может быть, еще и шхерится по норам!
– Скорей всего, так оно и есть. Крутите коммунистического деда. – Я мимоходом внутренне одернул себя: вновь лезу командовать. – Только, Ирина, Саныч… Не приводите сюда в спортзал этого героя-партизана. Бога ради, при всем уважении.
– А то бы без тебя не дотумкали!
– Точно, да и Пятый уже на эту тему распорядился, – подтвердил Козет. – Нам с Ириной к восемнадцати каждого дня – к нему в кабинет, отчитываться за день. Там как раз этот проверяющий и будет нас ждать. Прикинем, что да как. Малолеток, кстати, туда не звали.
– Не больно-то и хотелось…
У меня, если честно, у самого были еще кое-какие наметки на вечер. Так сказать, по собственному плану. Но все так зыбко и ненадежно, что не хотелось подключать кого-нибудь еще. Будь то мои боевые братья или острющие на язык сестры. Тем более что надо еще предварительно кое с кем созвониться.
– Ладно, я ушел. Там на вахте телефон починили, не знаете? Кстати, Ирина, тебя Сан-Саныч в кино хотел вечером пригласить, да только вот стесняется опять.
Вру, конечно.
Но будем считать эту мою провокацию благотворительной помощью мгновенно окрасившемуся пламенеющим колером Козету.
– Саныч, ты что, забыл уже, что тебе гадалка на вокзале напророчила? Пусти этот свет внутрь себя. Прогони темень, а там уже и в чисто поле… от санитаров бегать.
Такой вот вам на прощанье мой пионерский привет от местного Тимура без команды.
«Как наденешь галстук, береги его».
Ведь он… с рожей Саныча… цвета одного.

Глава 12
Все, оказывается, просто

Есть в городе две точки, которые наш жизнерадостный и остроумный народ в быту именует «Ямами».
Первая «Яма» – это танцплощадка на Матросском бульваре, потому что сам парк раскинулся на возвышенности, а непосредственный танцпол чуть притоплен в углублении ландшафта. Именно сюда ходят развлекаться матросики-срочники и бравые военно-морские курсанты, отпущенные в увольнение за успехи в боевой и политической. Очень забавное зрелище приключается, когда танцплощадка забита под завязку: ты стоишь наверху у балюстрады, а чуть ниже, на уровне твоих ног шевелится, волнуется, а иногда и ритмично подергивается море из… ослепительно белых бескозырок. Солярис! Разумный океан, снежная морская лагуна. Некоторые негодяи, ровесники лет моих отроческих, так и норовили в эту лагуну бычок метнуть. По привычке, наверное. Впрочем, в данную минуту это не суть важно. И вообще я не об этом.
Я, собственно, о втором объекте под названием «Яма», тезке первого. Это так называемый Центр юношества и молодежи, что на окраине Комсомольского парка. Место без всякого преувеличения уникальное.
Во-первых, это реальная яма. Точнее, воронка. Причем не простая воронка, а очень большая, от очень большого снаряда. Замечу, именно снаряда, а не от авиабомбы или, скажем, какой-нибудь суперпупермины (которых, к слову, тоже хватало). Слышали о печально знаменитых немецких пушках «Дора» и «Густав»? Да точно слышали, какие могут быть сомнения! Уж какая именно из них конкретно тут отметилась, не имеет значения, важно, что след от взрыва чудовищного семитонного заряда диаметром без малого метров сорок после долгих дебатов решили не закапывать. На западной стороне зловещего котлована построили небольшой трехэтажный флигель, особенностью которого стало наличие трех входов, по одному на каждый этаж – крутой склон, так сказать, искусственного происхождения позволял этакую вольность. А в самой воронке стихийно ли, а может быть, и согласно мудреному генплану, возник замечательный многоуровневый парк с облагороженным фигурной плиткой основанием в самой нижней точке, небольшой аллеей, змейкой убегающей вверх, с лавочками и заросшими дикой зеленью крутыми газонами.
Пестрая тень от листвы и прохлада даже в самые жаркие дни.
Рай земной!
Но самый привлекательный элемент «Ямы», разумеется, исключительно для местной детворы – это… барабанная дробь… ИГРОТЕКА! Зал с настольными развлечениями и детским билльярдом на первом этаже флигеля. И это было во-вторых.
Нужно родиться и жить в то время, чтобы понять всю прелесть сего заведения.
О игротека! Генератор эмоций и здорового азарта, тусовка по интересам и предпочтениям, храм знакомств и алтарь беззаботного общения советских тинейджеров восемь плюс, двенадцать минус. Да-да, общения. Ибо девочки здесь тоже появляются время от времени. Потому что здесь кроме пинг-понга, настольного хоккея и механических конструкторов есть еще… внимание… бинго! Вожделенное чудо подрастающих модниц – «Наташа»-переодеваша: плоская кукла из картона со встроенными магнитами в труднодоступных местах. Нужно объяснять, зачем магниты? Думаю, нет. Впрочем… маленькая подсказка – все «Наташины» наряды вырезаны из тонкой жести, а дальше фантазируйте сами. А еще есть крокеты, мозаики, викторинки и прочие девчачьи заморочки а-ля «Маленькая хозяюшка».
К слову, тот, кто считает себя опытным завсегдатаем игротеки, перепробовал тут все! Даже не очень пацанские развлечения, которые, стыдно сказать, все же имеют отдельных поклонников среди представителей сурового пола. В подавляющем меньшинстве, разумеется, но тем не менее. «Паршивая овца» временами появляется и в нашей мужественной отаре. И это тоже одна из тем для непрекращающихся азартных пересудов.
Весь второй этаж флигеля занимает миниатюрный кинозал, в котором даже кинобудки нет. Старенькая кинопередвижка «Украина» трещит тут же, на задних столах. Здесь мы впервые были покорены образом капитана Титаренко из киноленты «В бой идут одни старики», в новом, совершенно не комичном свете увидели общего любимца Никулина в фильме «Они сражались за Родину», узнали, кто такие Шукшин, Бурков, Тихонов. По нашим просьбам несколько раз пересматривали «Штирлица». До «зайчиков» в глазах.
Конечно, крутили здесь исключительно только так называемую патриотику. «Высоких блондинов» и «Фанфан-тюльпанов» администрация игротеки и на порог не допускала, но… художественный уровень той патриотики был, согласитесь, силен!
А еще здесь, на третьем этаже флигеля, функционировали самые разнообразные кружки и секции, «отпочкованные» от Дворца пионеров. Факультативы на выезде, так сказать.
Лично меня, в частности, этим вечером конкретно интересовал театрально-драматургический кружок. Потому что вел его в «Яме» мой добрый с недавнего времени знакомый, по совместительству главный костюмер и гример академического русского драматического театра имени Луначарского товарищ Хейфец Хаим Натанович. Между прочим, в прошлом еще и наставник спецагентов силовых структур по технике маскировки в полевых условиях. Очень строгий и взыскательный учитель, порой ужасающий своей неуемной требовательностью. Железный педагог, хотя и не без любимчиков. Если учесть, что уже лет двадцать дядюшка Хаим принципиально не контачит с органами безопасности, никого уже не учит и лишь для меня делает невиданное исключение, – понятно, кто у него любимчик.
– Ви снова, молодой человек, одеты, я извиняюсь, как босяк и абы как. Почему я не вижу глубокого смысла в этой обуви, которая грустным образом совершенно не дружит с вашим пальто?
– Обыкновенные ботинки. Мама покупала…
– Я глубоко уважаю вашу маму, юноша, хотя и до сих пор не имею чести быть ей представлен, но тем не менее дайте-таки ей однажды понять самым деликатным образом, что коричневые ботинки с зеленым пальто вам самому лично носить не очень хочется.
– Я понимаю, что это слабо гармонирует…
– Напе-левать, как выражается один очень непи-риятный хулиган из моего двора. Напе-левать на всю эту гармонию-какофонию и чувство прекрасного в придачу в данном конкретном случае. Поймите одно, мой не по годам смышленый юный друг, любой диссонанс в одеждах – это дополнительный и, смею заметить, очень сильный демаскирующий фактор, наличие которого может извинить только намеренное ваше желание быть непроизвольно замеченным путем ломки перцептивного феномена.
Ах, вот он о чем. Кто о чем, а вшивый о бане!
Это он о качестве усвоенного материала. С Хейфецом моя учеба и тернистый путь к совершенствованию навыков маскировки не прекращаются ни на секунду.
– Да это вообще случайно так получилось…
Эх, чувствую, зря я это сказал.
– Случайно? Я не ослышался и ви произнесли вот это самое слово «случайно»?
Пипец. Попал я, кажется.
Спасайся, кто может.
– Вы почти правильно меня поняли, Хаим Натанович. Именно случайный фактор нарочитой демонстрации целевого стимула меня и заинтересовал в исследовании процесса активации маскерного приоритета.
Извиняюсь, конечно, за малопонятный набор звуков, но сия словесная белиберда имеет конкретно заинтересованного получателя. Это лапша для седых еврейских ушей, и означает она буквально следующее: «Что-то вы меня больно утесняете, папаша. Тут все под контролем! Типа так и было задумано».
Хейфец критически пожевал сухими губами, поразглядывал меня вприщур из-под огромных очков в тяжелой роговой оправе, но вдаваться в дальнейшую полемику не посчитал необходимым. Значит, мой отмаз в целом его удовлетворил.
– «Аки-тивации», – уже более миролюбиво передразнил он меня. – Научился жонглировать терминологией, ейзе́ шо́аль…
– А что вы мне по телефону пытались объяснить? – решил я на всякий случай сменить тему, игнорируя обидные реплики. – Мол, сорвали вам занятия, хоть ты приходи. И где действительно ваши артисты малолетние?
Малолетние.
Самому старшему театралу в кружке Хейфеца – пятнадцать лет. Притом, что мне восемь. Тем не менее Хаим Натанович не возражает. Я – любимчик, поэтому меня вообще здесь за взрослого держат. Не догадываясь, к слову, что на самом деле я взрослый и есть. Или все же… Да ладно. Вряд ли старик поверит в этакую фантастику. Он материалист до мозга костей, хоть и еврей.
– По домам распустил, – буркнул Хейфец. – Карантин, знаете ли, оказывается. Грипп ходит. Где он ходит? С кем он ходит? Выдумают тоже…
– Ходит-ходит, – подтвердил я. – Нас в школе тоже предупреждали. Правда, без карантина. Кстати, действительно странно: у вас в кружке сколько народу? Восемь? Десять?
– Шесть мальчиков, пять девочек.
– Всего-то одиннадцать. А в школе, почитай, не меньше чем полтысячи учеников. А карантин почему-то начинается именно у вас. Странно. А кто сообщил?
Хейфец вновь прищурился.
Помолчал, что-то там обдумывая, потом снял очки и стал тщательно протирать толстенные стекла замшевой тряпочкой.
Не понял.
Что это за перформанс? По всем признакам я его чем-то смутил – старик явно в замешательстве. Знаю я его симптоматические наклонности – чуть что, очки надраивать.
– А что у вас за дело ко мне, молодой человек? – наконец прервал молчание Хейфец. – Ведь таки ви меня здесь случайно застали. Знаете ли, я тоже должен был, как последний шлимазл, покинуть это помещение и остался тут только из вредности своей стариковской да из врожденного упрямства.
– …Что для вашего древнего народа есть черта характерная и… типизирована как одно из многочисленных национальных достоинств, – протянул я задумчиво, прогуливаясь по кабинету кружка и рассматривая развешанные на стенах декоративные японские маски. – Какая классная восточная коллекция!
Специально не ответил на поставленный вопрос. Почти по-еврейски.
Когда Хейфец что-то там крутит в своей голове, лучше ему не мешать.
– Когда ви звонили сюда по телефону, в помещении у нас еще присутствовала женщина из городского руководства культурой. Она и предложила всем разойтись по домам и воздержаться в дальнейшем от репетиций хотя бы на семь дней.
– Так.
– И стала настаивать на этом особенно строго именно… после нашего с вами разговора.
Я замер.
– Хаим Натанович, а… женщина эта… как она представилась? Случайно не Дианой Сергеевной?
– Ви знакомы?
Живописные маски на стене напрочь вылетели из моей головы.
– Некоторым образом. А почему из «руководства культурой»? Она же из отдела образования.
– Послушайте, юноша. – Старик наконец оставил свои гигантские очки в покое и водрузил сию конструкцию на свой толстый и некрасивый нос. – Отчего это у меня вдруг складывается впечатление, что все недоразумения в этом грустном подлунном мире вертятся исключительно вокруг только вашей персоны? Ви снова куда-то влипли?
Вопрос не праздный.
Так сложилось, что все мои «подвиги», все достижения, удачи и проигрыши мы с Хейфецом тщательно анализируем задним числом с «разбором полетов» на составляющие элементы. Вопиющее нарушение режима секретности, но… мне наплевать. Напеле-вать. Я вообще не из этого мира. А Хейфец, на секундочку, с разведкой и органами безопасности работал со времен Великой Отечественной. Это сейчас он носы актерские пудрит, а в былые времена… впрочем, это особый рассказ. Главное, что его аналитические замечания, как правило, точны, остры и бесценны. Это – моя заинтересованность. А его интерес – вновь почувствовать себя при делах, хотя бы даже и косвенно. Почувствовать себя нужным при этих опасных, запутанных и никогда не дающих повода соскучиться делах.
И этот толстый и некрасивый нос вновь чует серные выделения, сочащиеся из-под моего ангельского оперенья.
Я вздохнул.
– Влип? Может, нет, а может, и да, – покрутил я неопределенно пальцами в воздухе. – Вы думаете, я просто так рвался к вам на беседу? Хочется услышать вашего мнения о кое-каких событиях. Чисто абстрактный взгляд.
– Чисто?
– Ну да, так… говорят сейчас. Поможете?
– А у меня есть вибор?
– А если бы был, могли бы не помочь?
– Послушайте, юноша, кто здесь еврей, в конце концов? Прекратите злоупотреблять вопросительными знаками и вытягивать мое время за кошачий гениталий. Садитесь тут передо мной и выкладывайте все начистоту.
Я уселся.
– Короче, так. К нам в отдел вернули на дорасследование дело о групповом убийстве. С особой жестокостью…
– Короче? Ви сказали «короче»? Что конкретно «короче», позволите узнать?
– Хаим Натанович!
– Ну ладно, пускай будет «короче», таки ваш цимес. Продолжайте уже, юноша, не отвлекайтесь!
– Отвлекся уже. С вашей помощью. Значит… о чем это я? А! Говорю – дело сложное. Исходных фактов с гулькин нос. Подробности вот такие, слушайте…
Я рассказал Хейфецу обо всем, что нам удалось узнать за прошедшие сутки, включая симферопольский инцидент сорок четвертого года на улице Эстонской. Опустил только мистику с газетной статьей и загадочной Дианой, которая уже дважды мелькнула в зоне моего внимания. Ни к чему старому материалисту признаки инфернального наваждения. Хватит с него моей собственной серы.
Неожиданно мой рассказ затянулся на добрых двадцать минут. Видимо, озвучивая все факты, версии и предположения, я сам для себя пытался кропотливо разложить скудную информацию по ровным и понятным полочкам. Получалось, честно говоря, неважно – очень мало было исходных данных.
Но Хейфецу, к моему стыду, оказалось достаточно и этого.
С минуту он молчал, размышляя. Потом еще полминуты гримасничал, сам того не замечая, – пытался без помощи рук сдвинуть свои чудовищные очки на кончик носа. И в конце концов выдал простое и до обидного очевидное умозаключение. С полной раскладкой посылок и логических связей. Гений!
– Жертва преступления был в войну узником концлагеря. Так?
– Так.
– Кому он мог стать опасным через три десятка лет после войны?
– К примеру, кому-нибудь из администрации лагеря. Тому, кого он запомнил.
– Не так важно, кого ОН запомнил. Важно, кто ЕГО запомнил! А потом еще и ВСПОМНИЛ через столько времени с учетом того, что наверняка оба изменились чуть ли не до неузнаваемости. Кто это мог быть?
Ответ был где-то рядом.
В тех крохах информации, что нам достались. По крайней мере, в тех крохах, что я только что озвучил Хейфецу. Я это чувствовал. До зуда в переносице. Чувствовал и… пока не мог сформулировать. Ну да, а кто сказал, что из нас двоих гений именно я?
– Не думаю, что охранники лагеря визуально запоминали всех узников до одного, – начал рассуждать я, маленькими шажочками раскачивая собственную тормознутость. – Значит, у одного из шуцманов с будущей жертвой был особый контакт.
– Ну вот, юноша, ви почти уже все и сказали. Поставьте заключительный знак препинания, будьте так любезны, и скажите то, что должны сказать.
– Ага-ага. Кондратьев чудом спасся и бежал из лагеря после экзекуции на «отбойном» столбе. Калечил его одноглазый урод с кличкой… мм… А! Шайтан. Точно. Значит, Шайтан пытался плетью изуродовать лицо Кондратьева. Кстати, в заключении патологоанатома есть описания старых шрамов в левой части лица убитого. И застарелых повреждений костей черепа. Только… у этого палача каждый день был такой вот «кондратьев». Как он мог запомнить именно нашего?
Старый еврей с укоризной покачал головой. Молча понаблюдал за моими потугами.
И наконец помог:
– Мне, как еврею, больно об этом не то что говорить, но даже и думать. Но сколько таких, как ви выразились, «кондратьевых» могли остаться в живых после столба? Ви сами не подумали?
Меня как холодной водой окатило.
Точно.
– Думаю… немного. А скорей всего, вообще никого. Только наша будущая жертва.
– Которая всю жизнь носила на лице пометку от плетки, – добавил Хейфец, – и поэтому кто-то очень легко узнал ее. По своему же собственному автографу. А поскольку с ваших слов у самого предполагаемого убийцы тоже не хватало одного глаза, ко всему прочему он решил, что и сам узнан. Садисты, юноша, большей частью трусливы. Вот он и принял меры, как и привык делать раньше. Кардинально.
– Странно. Ведь то, что вы говорите, очевидно. Почему я раньше даже и не подумал в этом направлении?
– Потому что ви добрый и светлый мальчик, воспитанный в сытой стране, в благополучной семье, среди таких же, как ви, добрых и светлых людей. Вам просто не хотелось лишний раз пускать этот мрак вовнутрь себя. Вам не разрешала делать это ваша добрая и светлая голова – больно думать о том, что люди бывают страшнее самого злобного и жестокого животного. Вам очень хочется, чтобы все вокруг вас были такими же добрыми и…
– Я понял-понял. Светлыми. Хватит. Дошло уже…
Завел шарманку. Каким же он бывает занудой!
А чего я психую-то?
А! Просто меня все-таки заставили думать о… не очень добром и совершенно не светлом. Прав старый еврей, тысячу раз прав.
– Ви поняли, мой юный друг, кого вам надо искать?
– Теперь уж трудно не понять, – беспомощно огрызнулся я.
Все просто.
Урода нам нужно искать. Одноглазого человекообразного урода.
Которого условно так и будем называть…
Шайтаном.

Глава 13
Трудно быть верблюдом

– Витя! Ты стал воровать?
Блин. Вот откуда берется этот кошмарный мусор юношеского максимализма в мозгах взрослой тридцатилетней женщины?
Ну да, не буду спорить, симпатичный блокнотик, миниатюрный, с твердой лакированной обложкой и малюсенькой шариковой ручкой, вставляющейся в особые петельки у переплета. Ирина подарила. Точнее… вынуждена была подарить, когда кое-что проспорила.
Только почему же сразу «воровать»?
– У кого ты украл ЭТУ ВЕЩЬ?
Может быть, психануть и обидеться?
А что, имею право. Разве я давал когда-нибудь повод для этаких подозрений? Меня за руку ловили? Не слабо так, «украл»! Не хватает только одиозного «highly likely» в стиле лживых британцев – «весьма вероятно» и… в принципе, доказательств уже и не нужно особо…
Сейчас вот как закачу благородную истерику, засучу ножками да замашу ручками. Будете знать! Только ведь напрасными будут усилия – маму не переделать. У нее железный и проверенный жизнью принцип «всегда быть готовой к самому что ни на есть худшему». Все предположения, прогнозы и догадки от максимального минуса.
А что может быть хуже сына-вора?
– Почему это сразу же «украл»? Подарили…
«Не верблюд я, поверьте!» – примерно так это звучит.
Где, черт побери, набившая оскомину презумпция невиновности? Где мои права на честное и непредвзятое судилище? Как же тошно, когда ты реально прав, а в силу независящих от тебя обстоятельств приходится тухло и позорно оправдываться. Заведомо проигрышная позиция. Игра в одни ворота. При отсутствии вторых…
– Кто это у тебя такие подарки кому попало раздаривает?
«Кому попало»! Складывается у меня такое впечатление, джентльмены, что нас тут реально обидеть хотят.
Я вздохнул и взял себя в руки.
– Мама! Ну чего особенного в этом блокнотике? Обыкновенная канцелярщина. Тупая причем. В нем вообще писать неудобно, смотри, бумага глянцевая и шарик в ручке проскальзывает вечно…
Прибью эту Ирину! Джульетта хренова.
«Спорим, что Саныч меня в жизни никогда в кино не пригласит». И этот, Ромео недоделанный! Пока я ему не соорудил… банальную подставу, так храбрости и не набрался. И это – боевой опер!
– Что ты мне голову морочишь? Быстро говори, где ты эту дрянь заграничную взял?
А! Вон оно что!
Так это же происки проклятого буржуинства!
Мама хоть и не член партии, но комсомолкой в свое время была более чем активной. Комсомолка, отличница, спортсменка – с нее писали. Но пасаран! Не пройдут никуда эти мерзавцы! И пускай даже не думают протягивать свои вражьи щупальца к беззащитному ребенку! На лету поотгрызаем.
– Этот блокнотик, мама, не заграничный, – стал терпеливо я лепить собственное алиби. – Этот блокнотик белорусского производства: гляди, на последней страничке напечатано «Гомельдрев». Гомель – это где? Правильно! В СССР. А подарила мне его Ирина, в смысле Ирина Александровна. Та, которая из Дворца пионеров. Тренер по художественной гимнастике. Помнишь?
– За какие такие заслуги подарила? – Мамин напор постепенно слабел, но… «отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». – И что-то я таких сувениров в «Союзпечати» не видала. Откуда он у Ирины Александровны?
А и действительно, откуда он у нее? А не шпионка ли она часом? Белорусская…
– А это ей в КГБ вручили, – как ни в чем не бывало заявил я с серьезным выражением лица. – В качестве поощрения. За своевременный и добросовестный «стук» на всех неблагонадежных юных спортсменок из ее секции. Художественная гимнастика, знаешь ли, дело такое. Гибкое. А враг не дремлет…
– Хватит! Хватит языком своим дурным ляпать… куда ни попадя, – грозным полушепотом зачастила мама. – Ты не вздумай это… шуточки свои где-нибудь еще… пошутить. Не дай бог! Совсем голова, что ли, не варит? Это все «Фантомасы» ваши! Да Фанфаны эти… с тюльпанами. Кто вообще такие фильмы у нас в стране разрешает? Черт знает что. С цепи посрывались с этим вашим кино заграничным!
Сказать, что моя мама «совок», – это вообще ничего не сказать.
Она – «совкоэкскаватор». «Совкобульдозер» и «совкосамосвал» в одном обличье. Причем не какой-нибудь обыкновенный самосвал, а… карьерный. БелАЗ стодесятитонный.
Но я этот «суперсовок» люблю.
Люблю, несмотря на всю его «ультрасовковость». А может быть, и благодаря этому. Впрочем, это совершенно разные категории. Любят не за что-то, любят просто так. Не за достоинства, как правило, а именно за недостатки.
И, если честно, мамину «совковость» я за недостаток даже и не считаю. Если бы все мамаши Союза хоть граммулькой были похожи на мою маму, коррупции в девяностых и позже в нашей стране не было бы напрочь. Да что там, развала не произошло бы, потому что не разрешила бы очередная «совковская» мать нашему государственному лидеру плясать под дудку ненавистного и коварного Запада. Такая, как у меня, мама это дело расшифровала бы в два счета! И пару затрещин заблудшему сыночку, да по меченой лысине. О доме, мол, думать надо, в смысле о своем собственном государстве, а не как понравиться очередной раз высокомерным буржуинам из-за океана.
– Я так тебя люблю, мама! – вырвалось у меня. – Ты просто не представляешь, какая ты хорошая.
И обниматься… хотя в нашей семье это особо и не принято. Поэтому мама в шоке. И дар речи куда-то потерян – аж на долгие десять секунд, за которые основная тема разборок странным образом испаряется.
– Ну ладно, ладно. Что за телячьи нежности? – Мама просто изнемогает от неловкости. – Ну, хватит. Подарила так подарила. В школу этот блокнот не носи, пусть дома лежит.
– А как ты его заметила? – неожиданно пришло мне в голову. – Ты в ранце моем, что ли, копалась?
– А почему это мать не может заглянуть в портфель своего сына? Что там за секреты?
Резонно.
Как-то даже язык не поворачивается возразить. Ежели, скажем, загнуть сейчас про свободу индивидуальности и неприкасаемость личного пространства, так это – что марсианину про креветок втирать.
– Ладно, проехали. Слушай, мам, а тебе в детстве в школе про крымских партизан что-нибудь рассказывали? Не помнишь?
– А тебе зачем?
– Да просто… соревнование у нас в классе – кто больше про войну узнает.
– Хорошее соревнование. А ты в библиотеку…
– Да был я уже там. Там все были. И все одинаково про одно и то же лепят. Мне интересно, что у вас было, всего через семь лет после Победы.
Мама задумалась.
– Ты знаешь, а ведь много чего рассказывали. И участники войны были у нас на уроках, и партизаны бывшие, и подпольщики. Только… давно это было. Уже и не вспомнить…
– Ну, мама! Вспомни.
– Господи! Да что ты пристал? Двадцать лет уже прошло.
– А самих выступающих не помнишь? Может быть, особенное что-то…
– Ну, разве что…
– Ну-ну!
– Не «нукай» на мать!
– Угу. Без «ну». Так… «разве что»…
– Разве что запомнилось одно: приходил к нам на урок мужества один бывший подпольщик, рассказывал, как готовили и проводили диверсии против фашистов, как спасали товарищей из гестапо, как наши войска встречали.
– Ну… в смысле… и…
– И… почему я его запомнила – жил он рядом с нами, на Куликах. Я его девчонкой много раз видела около пивной. И еще – сильно пострадал он на войне, вернее, у немцев в тюрьме. Руки у него не было, протез вместо нее, лицо сильно изуродовано. Хоть и носил он бороду, все равно было видно. Губы порваны, зубы все железные, своих после фашистов и не осталось вовсе.
– А как звали его, не запомнила?
– Нет, конечно. Да таких много в то время было. После войны. Тот инвалид просто к нам на урок приходил, ты спросил, я и вспомнила.
– Слушай, а глаза у него целые? В смысле – выбитых не было?
– Глаза? Вроде на месте. Хотя если вставной – я девчонкой могла и не разглядеть. Звери эти фашисты!
– А ты не вспомнишь, внешности он какой был, не восточной случайно?
Мама снова наморщила лоб.
– А ты знаешь, действительно чернявый был дядька! Точно, его, кажется, мужики в пивной «Татарином» и звали.
– Мам, а ты, я гляжу, частенько в пивной зависала, девчонкой-то…
– Я тебе сейчас дам «зависала»! Шуточки твои все. Та пивная – одно название только. Бочка на перекрестке Супруна и Кошевого, там сейчас квас продают, а рядом заборчик из камня, низкий, до пояса. Там мужики и заседали всем скопом. Расстелют газетенки свои, рыбу разложат и точат лясы допоздна. Вот там этот Татарин и крутился все время – кто нальет, а кто и накормит. Много тогда нищих было, даром что воевали…
Ого. Это я от мамы своей слышу? Сильна!
– А он очень старый был? Татарин этот?
– А кто его знает? В то время все старыми выглядели. Понаделала война стариков из мальчишек. А инвалид тот… вроде и не старый особо. Побитый только жизнью…
– А комплекции какой? Здоровый? Хилый?
– Да никакой! Обыкновенной комплекции. Кожа да кости, как и у всех. Не до жиру тогда было.
Разобрало что-то мою родительницу. Режет правду-матку без оглядки на линию официально-причесанной истории Страны Советов, сыплет информацию, не бьющуюся с идеологическим мейнстримом.
– А рост? Роста какого этот дядя был?
– Да что ты пристал? Какая разница тебе? Среднего роста он был. А может быть, и низкого… мне, девчонке, тогда все мужики высокими казались.
– Ну да, ну да.
– Ты вообще уроки сделал уже?
– Мама, я вообще-то с продленки пришел. А она, знаешь ли, для того и придумана, чтобы прилежные дети там домашнюю работу делали.
– А, точно.
– Проверять будешь?
Риск. На продленке я сегодня не был и уроков, разумеется, не сделал.
– Не буду. У вас же проверяют там.
Пронесло.
Впрочем, это было несложно. Как конфетку у ребенка отобрать.
– Тогда еще на один вопрос ответь, пожалуйста, на последний.
– Хорошо, давай.
– А бабушка наша, мама твоя, в то время тоже почтальоном работала?
– Конечно. Как я родилась, она со стройки ушла и пошла почтальоном.
– То есть Татарина этого она, по идее, должна помнить?
– Ну… не знаю. Хотя она на своем участке практически всех знает. А тот наверняка пенсию получал по инвалидности. Стало быть, бабушка и к нему приходила.
– А когда мы к бабушке пойдем?
– По бабушке соскучился? Это хорошо. Еще бы папе твоему… Кхм… соскучиться хоть чуть-чуть. На выходные вроде собирались.
Мне очень нравится замечательный и поучительный роман Тургенева «Отцы и дети». А почему, к примеру, никто не догадался написать «Зятья и тещи»? Поверьте, было бы гораздо интересней! По крайне мере, динамичнее…
– А пошли к бабуле завтра.
– Завтра мне некогда. Сходи сам, ты уже не маленький. Вот уроки закончатся, и иди, я разрешаю.
– А продленка?
– Можешь завтра не ходить. Вообще толку от этой продленки…
– Золотые слова.
– Ладно, не воображай. Посмотрим на следующей неделе, ходить тебе туда или не ходить.
А это, мамочка моя, я сам сманипулирую. Тобой, дорогая, и сманипулирую, благо человек ты убеждаемый и ведомый, хотя и считаешь себя лидером в семье. Просто сам не решил еще насчет продленного дня, не все плюсы и минусы расставил по своим местам.
– А у нас есть что-нибудь про партизан почитать? Хочу что-нибудь выписать себе для… спора нашего школьного.
Как будто я не знаю, что в нашей домашней библиотеке есть, а чего нет.
– Почитать? Мм… А ты давай-ка сам посмотри, не маленький. Стул возьми и глянь там, на верхних полках.
У нас, к слову, военных мемуаров – книжек десять. Целенаправленно закупалось для идеологического воспитания сыновей. Будущих защитников Отечества. На эти книжки сейчас и намек. Мне же нужно сейчас взять любую книжку, засесть с умным видом за письменный стол и под предлогом «выписывания тезисов» героических участников боевых действий… сделать все-таки домашку по русскому.
А по математике заданные упражнения и задачки я пощелкаю завтра на перемене, как делаю это обычно.
Наблатыкался уже.
Блин, пятьдесят два года мужику!

Глава 14
«Ну, Заяц, погоди!»

На следующий день у ворот школы я обнаружил лобастый «рафик» «скорой помощи».
Пожилой водитель в синей спецовке задумчиво курил, облокотившись на боковую дверцу машины. Медицинская бригада, я так понял, была внутри здания.
Что там еще?
Как говорилось в известном мультфильме, ну что у нас еще… плохого?
Атмосфера школьного вестибюля оставляла стойкое ощущение хаоса растревоженного муравейника. Вдали какая-то бестолковая беготня по гулким коридорам, со стороны столовой кого-то звали во весь голос, возле входа на лестничную клетку кого-то злобно, с надрывом отчитывали. Видно было, как дальше по коридору дородные тетушки, именуемые в быту учительницами, отчаянно пытались загнать в класс взбудораженное школьное сообщество, а сообщество, в свою очередь, почуяв слабину административного нажима, ловко просачивалось сквозь беспомощно распахнутые руки и с азартом добавляло очередную шумную лепту в благородное дело всеобщей неразберихи.
В элитной школе имел место ничем не прикрытый, суровый и безнадежный элитный бардак.
– Теть Глаша, что случилось-то? – поинтересовался я у технички, сдергивая с себя пальто около вешалок гардероба. – Что за бешеная муха тут всех перекусала?
– Деточка наша упала, – всхлипнула тетя Глаша, – Светочка Черешня.
– Как упала?
– Да вот бежала и упала. Ключицу вроде бы сломала.
Ничего себе!
Кто помнит, Черешня – гордость нашей школы по акробатике. У нее серьезные «взрослые» достижения в неполные девять лет. И… кажется, я могу представить себе, что там случилось.
Дело в том, что, как я уже краем мысли упоминал раньше, наши «элитные» мальчики, мажористые сыночки городской аристократии, странным образом невзлюбили юную спортсменку. Причем с первого же дня. И хоть присутствовала она на уроках довольно редко, как правило, первые два-три часа, стайка оголтелых элитных дебилов считала своим долгом все же изыскать время в своем напряженном графике, чтобы погонять юное дарование по длинным и скользким коридорам школы с целью зажать «звезду» в угол и типа напинать этой зазнайке, дабы… а неча тут! Светка обычно легко уходила от дилетантской погони, и порой мне даже казалось, что ей самой отчасти нравятся эти безумные гонки. Своеобразный знак внимания и символ признания спортивных заслуг!
Короче, нашли друг друга два взаимоисключающих начала.
А сегодня утром, по всей видимости, наша гимнастка все же не рассчитала набранной скорости и не учла поправки на предательские свойства свежевымытого линолеума. Вон даже сейчас заметно, как блестят полы. Лунная дорожка, блин. Получается, излишне самоуверенная девчонка поскользнулась на бегу, упала и, скорей всего, врезалась ключицей в угол откоса дверного проема.
Как-то так.
Всю эту реконструкцию происшествия я моделировал на автомате, совершенно без напряжения и дополнительных усилий. Образно говоря, мой процессор в черепной коробке работал в фоновом режиме, в то время пока основной аппарат неторопливо перемещался в сторону родного класса.
А вот, продолжая модную цифровую терминологию, приоритетной процедурой мозговой обработки данных постепенно, но безоговорочно становилась звенящая в моей башке тревога, каким-то образом связанная с мистической женщиной, так похожей на английскую принцессу. Ведь призрачная фея по имени Диана Сергеевна мне свою волшебную брехню как раз про Черешню и втирала! Типа едет она вместе со мной учиться в… куда там… в Германию вроде? И что это такое? Совпадение? Случайность? Все-таки права моя мамуля, играть надо от минуса. От худшего варианта, хотя и прямой связи между утренним происшествием и фальшивой принцессой я пока не наблюдаю.
«Суслика не видно, но он наверняка там есть».
Ну, а если его там нет, даже лучше. Перебдел, значит.
Но откуда тогда этот знакомый до боли сигнал тревоги в глубине сознания?
– Караваев! Ты почему опаздываешь? Звонка не слышал?
Я остановился и рассеянно поднял голову.
Классная.
Всех особей в вольер уже загнала и угомонила, остался только один слабо управляемый примат. Наша строгая и принципиальная Нина Степановна. Стоит в дверях класса, словно титан на грани двух миров: унылый мир первого урока, что там, чтение, кажется, и вожделенный мир счастливых и свободных людей. Который со звоном схлопнется сейчас у меня за спиной, достаточно сделать всего лишь один шаг…
– Нина Степановна! – Я слегка расфокусировал взгляд и придал ракурс печали собственной физиономии. – Что-то живот у меня болит. С самого утра, что характерно.
Классная недоверчиво прищурилась.
Я слегка еще добавил драматургии. Для чего совершил пару еле видимых, но, без всякого сомнения, заметных судорожно-глотательных движений гортанью, подержал руку возле рта, вздохнул и продолжил арию… слегка отравленного восточного гостя.
– Зря я, наверное, вчера снег ел на горке. Мало ли у нас всюду собачек да кошечек там разных. Как бы глистов не подцепить.
И еще чуточку предрвотных симптомов.
Подозрительности во взгляде классной руководительницы слегка убавилось. За счет наплыва справедливого возмущения и назидательной строгости.
– Снег ел? Ты в своем уме, Караваев? Ты же большой уже мальчик. Второклассник! О чем думал? Что же вы за бестолочи такие!
А это уже непедагогично, между прочим.
Впрочем, талант современного педагога не в том, чтобы избегать ошибок, а в том, чтобы начальство про эти ошибки не узнало. И родители, разумеется, хотя этих всегда можно переубедить. Ребенку-то кто поверит?
– Ой-ой-ой! – схватился я руками за живот. – Колет что-то. В этой… в самой… в зоне эпигастрия. Ага. Просто у меня мама медсестра. Блин, она меня прибьет за нарушения… кхм… работы желудочно-кишечного тракта…
– А ну немедленно ступай в медпункт. Немедленно!
Будто я возражаю.
– И жди меня там. Никуда не уходи. Урок закончится, я приду.
А это уже… как говорится, пути Господни. А они, на секундочку, неисповедимы.
Полусогнувшись и символизируя собой Боль мира, я посеменил в сторону вестибюля. Там у нас медпункт. Классная еще чуть-чуть посверлила взглядом мою поникшую спину и скрылась наконец за дверью. Спина выпрямилась, и боль прошла.
В медпункт я все же загляну.
Думаю, если «скорая» пока здесь, а ее видно из окна, значит, Светку пока еще не увезли. Кроме как в медпункте, нигде она больше сейчас быть и не может. Зачем она мне, черт ее знает. Все эти порывы связать несвязуемое и распихать невпихну… негабаритное – бессистемны и алогичны, тем не менее хочу посмотреть на больную собственными глазами.
Нет ли тут очередной мистификации?
Вообще, надо сказать, в мистику я не верю. То есть абсолютно и категорически. Со всей страстью прожженного материалиста.
Вся эта истерия по поводу самых разнообразных чудес света, будь то НЛО, Бермуды, вампиры и всякие прочие лохнесские чудовища, мне чужда и непонятна. Сам лично не видел – значит, уже не стопроцентная гарантия существования каких бы то ни было полтергейстов. Понимаю, позиция слегка упрощенная, зато жесткая, надежная и беспроигрышная. Мне возразят – скажем, цепочку ДНК ты тоже никогда не видел, разве что схематично. Ее тоже нет? Как и «Летучего Голландца»? Демагогия. И словоблудие. Вопросами генетики занимаются сотни тысяч ученых во всем мире. А про корабль-призрак пишут лишь писатели-фантасты. Или просто сказочники с уровнем убедительности, зависящим только от их собственных способностей.
Люди с пещерных времен живут мифами и легендами.
А вот научный прогресс стал реализовываться все же некоторым образом чуть позже. И парадокс лишь в том, что без художественной фантазии он просто захирел бы. Это факт. Сначала сказочники придумали ковер-самолет, потом появились летательные аппараты тяжелее воздуха – аэропланы. Со всеми вытекающими последствиями, которые сказочникам даже и не снились. Сначала Емеля катался на печи, а сегодня все Емели поголовно автомобили даже роскошью не считают. Средство передвижения, стало быть, и точка.
Только вот проблемка есть.
Как в живой природе существуют цветы-пустоцветы, так и в человеческой мифологии в последние века буйным цветом замельтешили придумки да фантазии, имеющие в своей основе абсолютно бессмысленное, а порой даже и деструктивное наполнение. Сейчас это называется «разовый хайп». И есть у меня подозрения, что все эти «пустоцветы» большей частью ангажированы и небескорыстны.
Давайте-ка опять вернемся к лохнесскому чудовищу.
Какой прок от этой придумки для прогресса человеческой цивилизации? Да никакого! Субмарины и батискафы уже придуманы. И прибыль от этой легенды достается лишь местным турфирмам в Шотландии да редакциям желтой прессы. Разве не так? Только не надо мне с пеной у рта доказывать, что это чудовище все же существует. А с ним в обнимку и разные там бигфуты, чупокабры, огопоги и всякие прочие лешие да кикиморы. Вы лично всех этих «зверей» видели? Руками их трогали, рискуя остаться без пальцев? Слюну на тест ДНК у них брали? Нет? До свидания.
И такой у меня подход абсолютно ко всем необъяснимым явлениям.
Рассказать можно все что угодно. В этом смысле человек действительно венец творения. Врунов, подобных ему, в живой природе нет и, надо думать, не скоро будут. По крайне мере, на этой планете. А порой бывает, что даже рассказчик искренне верит в то, что сам же и накручивает на доверчивые уши окружающих.
И я понимаю, как это происходит.
Был у меня случай в бытность моего посещения, не поверите, детского сада!
Да-да, как это ни странно, я хорошо помню те благословенные времена, хоть и не радующие душу излишней свободой передвижения.
Так вот, дело было… не надо ржать… в тихий час.
Завсегдатаи той детсадовской тусовки сей элемент распорядка дня ненавидят искренне, отчаянно и безнадежно. Переход из активной фазы в спящее состояние редко кому давался легко и без эксцессов. А строжайший запрет на всякого рода общение с себе подобными и всякое прочее шумопроизведение в те тягостные минуты дополнительного удовольствия, как вы понимаете, почтенной малолетней публике особо не прибавлял.
И случилось как-то со мной следующее.
Извертевшись в душной постели, как полагается согласно рекомендациям мудрых воспитательниц – с плотно зажмуренными глазами, – отчаявшись уже с легкой душой встретить долгожданный и быстро оканчивающийся пробуждением дневной сон, я, чувствуя себя чуть ли не бунтарем-одиночкой, в какой-то момент демонстративно отбросил одеяло прочь и внаглую распахнул глаза. По принципу «а гори оно все»…
И тут со мной произошло чудо.
Аллилуйя!
Свет, бьющий в детскую спальню из огромных окон, вдруг стремительно стал таять, оставляя место накатывающему из щелей тревожному мраку. Тугой сквозняк, взявшись из ниоткуда, принес долгожданную прохладу, остудив легким дуновеньем беспокойное чело. А на противоположной стене, в верхней ее половине, окрашенной, как водится, известкой в белые тона, вдруг вспыхнуло яркое пятно света, словно от луча проектора в автобусе-кинопередвижке «Малютка», который приезжал сегодня утром в наше почтенное заведение.
А в этом волшебном пятне… вот сейчас рассказываю – и вновь чувствую, как побежала дрожь по телу… на животном уровне, надо полагать, как и тогда, в те суровые неполные четыре года… а в том чудесном пятне, верьте – не верьте…
…Волк из мультика «Ну, погоди!».
Страшно?
А я тогда чуть не описался от переизбытка эмоций.
Глянул на меня этот монстр строго, пожевал кривую «беломорину» белоснежными клыками и грозно погрозил когтистым пальцем серо-голубого цвета. А потом вдруг… нырнул ласточкой во мрак. Между прочим, в мою сторону!
Помню, как я тогда в полуобморочном состоянии мигом спрятался под одеялом. И… все-таки пара капель, по-моему, выскочила.
Я не знал, что и думать.
Впрочем, думать было и не обязательно, так как кошмар закончился на удивление быстро – трясучкой за плечо: не особо церемонясь, воспитательница энергично будила своих подопечных.
И что скажете?
Рождение новой легенды? Появление мультяшного Мессии? Или здравствуйте санитары? То-то и оно. На мое счастье, с младых ногтей я был критично настроен к окружающей действительности. Материалистично. На эмпирическом ощущении. Я понял, что мне все это… приснилось. Не суть, что очень реально все выглядело. Бывает. С возрастом я понял, что сны случаются разные. Даже бывают и наяву. И не у таких циников-эмпириков, как я. Бывает, что встречаются и излишне доверчивые люди. И вот поди докажи такому романтику-энтузиасту, что длинная шея мифического чудовища с мерзкой ухмыляющейся рожей на конце ему только привиделась. Как раз тогда, когда на берегу живописного озера Лох-Несс он со вкусом добивал трехсотку своего шотландского пойла. Замахаешься доказывать. А там и ушлый владелец отеля тут как тут, и он, как выясняется, тоже когда-то что-то подобное тут видел в пустынных водах. Ей-ей!
И… здравствуй миф! Очередной пустоцвет-фальшивка.
Анамнез понятен?
Так что с мистикой я не дружу… до последнего времени.
Впрочем, мое появление в детском теле, скорей всего, тоже имеет вполне материалистическое объяснение. Просто я пока о нем ничего не знаю. Не вижу «цепочки ДНК». Пока не вижу. Как суслика и очередных чудовищ в пятне света на стене, на свое счастье.
Кстати…
А почему я уже минут десять как стою перед дверью в медпункт, думаю о всякой хрени и не решаюсь заглянуть внутрь? Что со мной? Что за детские страхи? «Ну, погоди!»?
Я нахмурился.
Потом набычился упрямо и дернул дверную ручку на себя. Что называется, «по-славянски мотнув головой».
Ну, где тут чудовища из мультфильма?
Стройная женщина врач, склонившаяся над кушеткой, выпрямилась и оглянулась на звук открывающейся двери.
Заказывали чудовищ? Искали мистическую связь газона с невидимым сусликом? Говорю же, не напрасно звенело у меня в мозгах все утро.
«Ну, заяц, погоди!»
Чудовища оказались на местах. И вновь эти монстры собирались задрать свои иссиня-серые пальцы с длинным когтем в мою сторону.
Просто врачом, которая только что оказывала медицинскую помощь раненой акробатке и теперь с интересом разглядывала оторопевшего меня, оказалась… Диана Сергеевна! В недавнем прошлом какой-то там специалист городского отдела образования. И культуры, по версии Хейфеца.
Быстро же она переквалифицировалась.
Так и хочется сказать: «Упс…»

Глава 15
Комедия абсурда

Мистика это или не мистика, уже и не знаю.
Секунд десять мы молча рассматривали друг друга, не обращая внимания на окружающих.
Потом Диана Сергеевна теперь уже в образе миловидного врача «скорой помощи» поправила шапочку на голове и строго поинтересовалась:
– Тебе чего, мальчик? Ты заболел?
Заболел? Не то слово! Я просто брежу, а возможно, даже и немного в коме.
– Ага! Лихорадка Эбо́ла. В самой начальной стадии.
Диана чуть дрогнула уголками губ.
Так-так-так. Веселимся, значит? А ведь ты, матушка, в теме! В курсе, что есть такая неприятная, но пока еще не открытая в Африке болезнь. А ведь что-то подобное я и предполагал подспудно. Чуть какие непонятки – жди земляка из будущего. Или землячки.
– Так что, банки мне тут поставят или нет? Ну хотя бы горчичники! Эбола – она ведь ждать не будет.
– Караваев! Ты чего здесь безобразничаешь? – нарисовалась неожиданно где-то сбоку школьная врачиха. – А ну марш отсюдова! Выйди немедленно из помещения!
– Вообще-то мне тут кое-кто из присутствующих круиз обещал намедни. По автобанам Германии. Ведь так, Диана Сергеевна?
Самозванная медичка стояла и молчала.
Пялилась только на меня смеющимися глазами.
– Чего? Приснилось это мне? А самое главное, что больше всего меня интересует, какие такие «дела» я должен забросить по вашей просьбе? Чтобы кому-то там захорошело?
– Тебя силой вывести?
– Погодите, Эльвира Васильевна. Не стоит беспокоиться. Надо все же осмотреть мальчика – вид что-то у него не очень здоровый. Так, ребята (это она санитарам), берите-ка носилки и несите девочку в машину. Осторожно, не как в прошлый раз. Эльвира Васильевна, проследите, пожалуйста, как санитары будут грузиться, а я пока займусь этим школьником.
Опять она всеми рулит!
Ведь логичнее было бы ей самой убраться вместе со своей медицинской бригадой, а Эльвире – меня осматривать. Но, похоже, логикой здесь уже давно не пахнет. Имеется в виду, рядом с этой загадочной женщиной. Черт! Да откуда же я ее знаю? У меня сейчас мозг взорвется!
– Ты, мальчик, наверное, отличник. Такая ясная и взрослая речь.
– Да хорошист я, хорошист. Говорил же в прошлый раз!
– В прошлый раз?
– Вы что, издеваетесь?
Она точно издевается!
Потому что говорит одно, а в глазах – черти за животики держатся.
– Я слышала, твоя фамилия Караваев? Извини, по имени никто тебя не называл.
Вот гадюка! Типа не знает, как меня зовут.
А может, это я все-таки что-то путаю?
– Послушайте, а у вас сестры случайно нет? Близняшки?
– Ты пройди сюда, мальчик. Не волнуйся. Садись на кушетку.
– Постою.
– Ну ладно, стой.
– Так как с сестрой?
– Нет у меня никакой сестры. С чего ты взял?
– Но ведь вас же Дианой Сергеевной зовут?
Разговор плавно закатывается в дебилообразные сферы.
– Дианой Сергеевной, правильно. А откуда ты узнал?
Вот дрянь!
– А ваш папа случайно не мальчика хотел? Вместо вас?
Женщина с интересом посмотрела на меня.
– К чему это? Впрочем… ты угадал. Мой папа всегда мечтал о сыне.
– Хотел, значит, мальчика, а родилась девочка. Как девчушку-то назвали? Не Раиса Захаровна, случайно?
Женщина не удержалась и прыснула, деликатно прикрыв ладошкой рот. И тут же, опомнившись, поспешно взяла себя в руки.
– Я не понимаю тебя, мальчик. Какая еще Раиса Захаровна?
Я тоже ухмыльнулся в свою очередь.
– Да такая Раиса Захаровна. У которой цвет не крашеный, а натуральный. И про которую фильм лет только через десять снимут. А вам, я гляжу, уже смешно, прямо сейчас. Надо же!
– Давай я все-таки тебя послушаю. Задирай рубашку.
– Послушайте-послушайте. Только фонендоскоп оставьте в покое. Меня и так хорошо будет слышно.
– Ну ладно. – Она покладисто уселась на стул и прилежно сложила руки на коленях. – Я слушаю тебя, мальчик Караваев.
– Вы прекрасно знаете, что не такой я уже и мальчик, – сказал я чуть резче, чем хотелось бы. – Не я к вам пришел позавчера, а совсем наоборот. Вы ко мне. С вашими загадками и чудесами. И не надо делать такие круглые и изумленные глаза, перестаньте паясничать. И вообще, откуда у вас внешность принцессы Дианы?
Совершенно не это хотел спросить, но то, что вырвалось, обратно не запихаешь.
Женщина пристально рассматривала меня, о чем-то напряженно думая. Даже губку непроизвольно закусила. Я обратил внимание, что, по крайней мере, глаза у нее веселиться уже перестали. Скорее, что-то грустное плескалось на дне этих серо-голубых озер, слегка подведенных в стиле, совершенно не соответствующем современной моде. Поверьте, в этом я разбирался – Хейфецу спасибо, этому маньяку визажа и предтечи отечественного гламура.
– Тебя действительно только этот вопрос и интересует? – Она рассеянно стянула медицинскую шапочку с головы.
Что и требовалось доказать.
– Не только, – стал я включать обратку, – большей частью меня интересует, что за «дело» вы имели в виду, которое я должен «прекратить». А также…
– Дело, которое ты должен прекратить, – это твой оголтелый до фанатизма поиск убийцы, – неожиданно напрямки заявила Диана, отведя взгляд в сторону окна, – твое яростное и беспричинное желание разобраться, найти и наказать злодея.
Я опешил, если честно.
Крутила, юлила, и тут нате вам – прямо в лоб, без всяких экивоков.
– Беспричинное желание? Да уж. Скажете тоже. Откуда вы вообще знаете про… эти мои «дела»? И почему это, интересно, я должен отказаться от поиска преступника? Почему именно вам так надо прекратить эти поиски? Чем они мешают?
– Да не мне это надо, – вздохнула Диана. – Скорее тебе. Да и смысла нет в твоих расследованиях. Потому что жить убийце осталось… всего ничего. И умрет он в страшных мучениях от… впрочем, все равно от чего. Умрет, и все. Так что отпусти ситуацию… на все четыре стороны.
Я прошел вперед и все же уселся на кушетку. Что характерно, даже не заметив этого.
– Ну… допустим. А все же – почему искать-то его не надо? Как насчет возмездия? Справедливого суда? «Да воздастся вам по делам вашим». Пусть, в конце концов, и ему воздастся, это будет правильно!
– На все четыре стороны, – зачем-то сама себя процитировала Диана, думая о чем-то о своем, затем добавила рассеянно: – Потому что, если ты его найдешь, он, возможно, и умрет чуть раньше. С вероятностью в пятьдесят процентов. Но не обязательно. Есть шанс, что вместо него… умрешь ты. Фифти-фифти, понял? Ну… или, как вариант, умрет, точнее, погибнет кто-то из близких тебе людей. Тебе это надо?
Приплыли.
Такого сюра я точно не ожидал. Умру, если буду искать убийцу?
Почему-то именно сейчас из глубин памяти отчетливо всплыло нетленное: «…Человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус…».
– Вы, случайно, не родственница человеку по фамилии Воланд? – вырвалось у меня беспомощно. – Хотя… до человека ему далековато будет. Точнее, наоборот… людям до него…
Диана улыбнулась.
– Это таким культурно-литературным способом ты пытаешься спросить у меня, кто же я такая на самом деле?
Мне оставалось только тупо кивнуть.
– Это очень долгий разговор, Витя.
Запоздало мелькнуло: «А кривлялась, будто не знает моего имени, зар-раза». Ключевое слово – «запоздало».
– Когда-нибудь я расскажу тебе что-нибудь из моих… кхм… то есть… из моей биографии. Это ко всему прочему будет еще и поучительно.
– А почему не сейчас? – набычился я. – Поучите меня сейчас. А то ведь… продолжу искать убийцу, да так дураком и помру.
– Не продолжишь, шантажист, – улыбнулась Диана, ласково взъерошив мне волосы. – Поверь мне, впечатления дурачка ты не производишь. К тому же риск, как я сказала, не только для твоей жизни. Рискуют, между прочим, и твои собственные друзья. Коллеги, так сказать. А ты не из тех, кто подставляет своих товарищей. Ведь так?
Почему я начинаю злиться? На ровном, казалось бы, месте.
Почему меня злит эта женщина?
– Если я правильно уловил мысль, вам лично этот преступник известен?
Диана пожала плечами:
– Разумеется. Я вообще много чего знаю.
– Хорошо. Рассуждаем дальше. Вся эта ваша канитель с фокусами в школе, похищенной газетой из библиотеки и вообще… всем эти маскарадом – затеяна лишь для того, чтобы остеречь меня от необдуманного шага. Так?
– Приблизительно так.
– А чем я вам так приглянулся? У меня что, пробор на голове красивый?
Женщина задумчиво посмотрела на свои руки, потом подняла глаза на меня.
– Дело не в проборе. Дело в опасности нарушения цепочки событий, с которыми связан лично ты. И, как ни странно, я! Дело в риске обрушения огромного массива усилий, затраченных, скажем так, группой людей, разрозненных друг от друга, но делающих одно общее дело…
– Какое дело? – тут же вцепился я, перебив Диану. – Ведь я же должен знать, раз так много от меня зависит?
– Как раз и нет.
– Что «нет»?
– Знать не должен.
– Почему?
Она улыбнулась.
– Послушайте, Виктор Анатольевич, вам сейчас, по моим подсчетам, лет пятьдесят, не меньше. И восемь лет вашей детской оболочке. Почему же вы, взрослый человек, позволяете своей малолетней составляющей превращать себя в почемучку?
Я помолчал.
Терпеть не могу, когда меня уличают в этом вынужденном инфантилизме. Между прочим, у меня в голове тоже фифти-фифти – одна часть сознания взрослая, а другая – детская. Ну и чего здесь такого?
Да уж.
Вы слышали? «Что здесь такого?» А, нет, ничего особенного…
– А сколько ВАМ лет, уважаемая Диана Сергеевна? – спросил я вкрадчиво, даже, если честно, и не рассчитывая на правдивый ответ. – Ведь если суммарно, наверняка гораздо больше, чем мне?
– Ну, тут ты угадал, – как-то неприятно усмехнулась женщина, – впрочем, это не столь важно.
– Почему? Очень даже важно. Мы будто бы на разных языках разговариваем. Так сколько? Раза в три больше, чем мне? Или в четыре? Что, неужели в пять раз? У вас было уже пять перерождений? Двести пятьдесят лет?
Диана вдруг весело и заливисто расхохоталась, как девчонка беззаботная. От души.
Я терпеливо ждал окончания сеанса «смехопанорамы», всем видом демонстрируя, что тем не менее настаиваю на получении ответа на поставленный мною вопрос.
– Уф-ф… Рассмешил…
– Чем это?
– Тем, что даже представить себе не можешь, насколько ты промахнулся.
– Промахнулся? Однако. Ну… и на сколько?
– А знаешь, почему ты меня ассоциируешь с принцессой Дианой?
– Хотелось бы узнать.
Женщина задумчиво погладила клеенку на столе. Потом попробовала пальчиком сопроводить замысловатый узор. Я как завороженный следил за движением холеного ногтя, раскрашенного в стиле модных тенденций маникюра образца две тысячи пятнадцатого года – филигранные золотые лепестки на матово-белом фоне, и каждый ноготок раскрашен по-своему.
– Тогда ответь мне на вопрос, – прервала она молчание и гипнотические манипуляции своим маникюром. – Как ты думаешь, в этой, именно в этой временной реальности существует ли вообще… Диана Фрэнсис Спенсер?
– В смысле?
– В смысле есть ли вообще дочь у английского графа Джона Спенсера? Или, может быть, у него сын родился? На этот раз…
Я в опупении уставился на эту невозможную женщину.
– Что вы этим хотите сказать?
– Ты правильно меня понял. Не надо делать такие страшные глаза, это не волшебство и не бред двух сумасшедших, несмотря на то что на мне медицинский халат. Ты меня еще в форме стюардессы не видел.
– А при чем тут стюардесса?
– Ни при чем. Просто доводилось бывать. И не только стюардессой…
– То есть… вы хотите сказать… что вы… Да ладно! А как же возраст? Вам, на глазок, где-то под тридцатник. А принцессе Диане сейчас… то есть… если она сейчас была бы… было бы где-то… четырнадцать или пятнадцать. В два раза меньше!
– Джентльмены, как правило, не упоминают возраста дам, с которыми им выпала честь общаться. Тем более так вульгарно – «тридцатник». Аутре́йджесли! Что за фамильярности! А впрочем… мне тридцать шесть. Тем не менее спасибо за комплемент. Минус шесть… мм… немало…
– Так ведь не бьется возраст!
– Поверь мне, все бьется как надо. И куда надо. А родиться чуть раньше или позже контрольной точки… вообще не проблема. Точнее будет сказать – переродиться…
– Чего?
– Ты такой смешной, когда глаза выпучиваешь. На Пиноккио похож. Так. Все. – Диана поднялась со стула. – У меня в машине девочка, которая сломала ключицу. Хоть я ей укол и сделала, но заморозка скоро отойдет, и будет много крика.
– А… Черешня… она тоже? Перерожденная?
– Нет, что ты. Она просто талантливая девочка. Но лет через сорок действительно может переродиться в свое детское спортивное тельце. Там видно будет, посмотрим на ее поведение.
– Чего-чего? Посмотрим?
– Виктор Анатольевич! Вы мне сейчас пытаетесь изобразить пантомиму из комедии абсурда «Тупой и еще тупее». Всего на свете не знает даже Бог. И вы не пытайтесь…
– Ап…
– К сожалению, сэр, мне пора. – Диана шагнула к выходу. – Не забывайте о нашем джентльменском соглашении, несмотря на то что я все-таки леди. Надеюсь, вы помните, о чем мы договаривались?
– Стойте! Я же изведусь от любопытства. Не успокоюсь! Хоть намекните, кто зарубил семью партизана Кондратьева?
Женщина замерла в дверях, потом медленно повернулась и пристально посмотрела на меня.
– А вы ведь и правда не угомонитесь. Пока дров не наломаете. Не из тех… – задумчиво произнесла она. – Только прошу, не делайте очевидных глупостей. И не пытайтесь меня обмануть. Потому что… себя обманете в первую очередь.
– Так кто он? Как узнать?
– Ваша бабушка поможет, – бросила Диана и закрыла за собою дверь.
Сунула, что называется, с барского плеча призрачный кончик нити. Тонкой и ненадежной, лишь бы отвязался, репей неугомонный.
Прилип, как… битумная крошка к резиновому протектору… фатального колеса.
Того самого.
А ведь я ее вспомнил!
«Москвич-433», фургон желтого цвета.
И рядом – девушка-великан в темно-зеленой спецовке. Глаза на пол-лица, перепуганные, серые. Нет – скорее даже… серо-голубые. Стальные.
Прямо как у английской принцессы.

Глава 16
Скунс на охоте

Что же это получается, люди добрые?
Не случайно, выходит, меня занесло в мое же собственное детство! И желтый коварный фургон совершенно преднамеренно и в исключительно нужное время сбил с ног лопухастого первоклашку на дороге возле школы. Полтора года назад.
Так-так-так!
Но ведь этот наезд был еще и в прежней жизни. Я его прекрасно помню! И случилось это ровно за сорок два года до фактического переноса моего взрослого сознания в это детское тело. Из две тысячи пятнадцатого в одна тысяча девятьсот семьдесят третий год. Получается, тетя Диана четыре десятка лет ждала, пока я не постарею? Зафиксировала, значит, это странное ДТП в какой-нибудь своей записной книжке и терпеливо выжидала мою персону, перерождаясь сама время от времени то так, то эдак? То в принцессу, то в стюардессу. Хрень какая-то несоразмерная. Как-то все это фантастично и маловероятно. Ну да, как будто все остальное происходящее со мной нормально и обыденно. Окстись!
А что, если в прошлой жизни, в мой первый заход, так сказать, в реальность бытия, вовсе и не было никакого наезда машины на первоклассника? И память о желтом фургоне и о чудесной принцессе-водителе – наведенная, искусственно созданная? Как символ, знак или какая-нибудь закодированная мнемограмма! Глюк, одним словом. Это многое расставило бы на свои места. Как минимум объяснило бы совпадение обстоятельств моего провала в детство с аналогичными казусами Борюсика и Полины. Помните таких? Они, получается, ведь тоже участники этого замысловатого проекта?
Были, пока я их не отправил… на все четыре стороны, как любит выражаться Диана.
А еще есть какие-то таинственные люди, которые, как выясняется, ткут себе между делом какую-то цепь неведомых событий. А я в эту цепь, как мне тут давеча конфиденциально сообщили, уже надежно и стопроцентно вляпался, сам того не ожидая. И даже могу что-то там разорвать, если при случае собственные коньки откину. Сдуру.
Ежели полезу выяснять то, чего выяснять «не следовает».
А ведь контуры ареала обитания кровавого злодея постепенно становятся реально осязаемыми. С подачи двух источников – моей горячо любимой мамочки и Дианы-кудесницы. Ведь обе, не сговариваясь, указали на мою бабулю, которая должна что-то там помнить о загадочном Татарине. И если мать выступает вслепую, в роли незаинтересованного источника, то Диана более чем информирована! И даже знает, чем может окончиться мое нездоровое любопытство в этом направлении.
Впрочем, здесь мои сокровенные желания некоторым образом идеально совпадают с предупреждениями Принцессы и желаниями неведомых мне партнеров. Тех, кто любит ткать загадочные цепи. На тот свет я пока не собираюсь. «Сам не хочу», – как сказал бы товарищ Саахов из «Кавказской пленницы».
И торопиться, пожалуй, не буду!
А значит, нужно сворачивать поиски группового убийцы, как рекомендовано старшими товарищами. Нет оснований у меня сомневаться в этих зловещих прогнозах. Точнее – основания-то есть, но в данном конкретном случае необходимо плясать от худшего. Сказала милая женщина, что убьют, значит… лучше не экспериментировать.
Или… а что, если Диана просто отпугнуть меня хочет? От чего-то мне пока неведомого? И заманчиво запретного. М-да, любопытно.
Чертовщина, одним словом, какая-то…
Надо на время отпустить ситуацию и дождаться, пока в голове вся эта муть сама собой не уляжется.
Погрузившись в эти тревожные рассуждения и пиная ногами редкие куски ноздреватого снега, я неспешно удалялся от школы – брел по пустырю на месте бывшего Одесского оврага в сторону небезызвестного Дворца пионеров.
Низкое зимнее солнышко, несмотря на соответствующее время года, уверенно плющило снежные ошметки на не заасфальтированных пятачках земли, где странным образом жизнерадостно начинала проглядывать прошлогодняя травка, даже без намека на сезонное вымерзание. А ведь на дворе январь, однако. Суровый зимний месяц сичень. И никто здесь никого не сечет! Обожаю этот невообразимый климат. Кто вообще сказал, что в Крыму мерзкие и промозглые зимы? Вон глядите – даже трава кругом зеленеет. Зимой! Не слабо?
Эх, красота!
Под впечатлением сиюминутной погодной эйфории я с особым азартом пнул кусок льдины так, что снежная шрапнель, преодолев метров пятнадцать дистанции, обильно окропила штанину пожилого гражданина, важно дефилирующего впереди.
Упс…
Не став дожидаться, пока потерпевший недоуменно обернется, благо делал он это так же важно, как и шел, я в два прыжка преодолел короткое расстояние до ближайших кустов и скрылся из поля зрения всех желающих надрать мне уши. На мое счастье их было немного. Гражданин наконец закончил разворот своего монументального корпуса и стал пристально рассматривать предательски подрагивающие голые прутья кустов, за которыми я пытался превратиться в один из многочисленных древовидных отростков.
Солидный такой дядька, внушительный, я бы сказал. Олицетворение укоризны, совесть мироздания. На мое счастье – с не очень хорошим зрением, судя по массивным черным очкам с дорогими, темнеющими на солнце стеклами-хамелеонами.
По-любому не увидит.
– А ну, выходи оттуда, бездельник!
Еще раз – упс!
Не увидел, что называется. А почему это, интересно, «бездельник»? Скорее… «хулиган», наверное…
С поникшей физиономией я стал выбираться из кустарника.
– Все дети как дети – в школе учатся, а ты бездельничаешь!
О! Спасибо за разъяснение, а то я тут в непонятках весь. Теперь все предельно ясно.
– …И хулиганишь еще!
Да понял я, понял. Зачем же констатировать очевидное?
Я стоял перед этим человеком-памятником, потупив очи, и терпеливо ждал, когда он меня разделает под орех, высушит мою скорбную тушку, да и отвяжется наконец. Чай, не на хищении же социалистической собственности здесь меня застукали? В особо крупных размерах. Так, мелкая шкода всего. Максимум – общественное порицание…
– И кто вот вырастет из такого бездельника, как ты? Лодырь? Бандит? Может быть, предатель Родины?
Больной, что ли?
Какой такой предатель? Чего дурь-то языком молоть! Несовершеннолетнему…
При ближайшем рассмотрении гражданин оставлял впечатление не просто пожилого, а очень сильно старого человека. Глубокие морщины на лице, отвислая кожа, нездоровый цвет лица. Хотя стать и осанка выдавали в нем крепкого мужика, надо полагать – недюжинной когда-то силы.
– Чего молчишь, глаза прячешь? Стыдно?
Да слов нет как…
Отстанет он когда-нибудь от ребенка?
– Отвечай!
Блин, что за зануду я подстрелил!
Пришлось еще раз сокрушенно вздохнуть и еще ниже опустить голову, не забывая при этом исподтишка поглядывать на своего мучителя:
– Стыдно… дедушка.
Дядька чуть не подпрыгнул на месте от возмущения:
– Чего? Какой я тебе дедушка? Упаси меня черт… от такого внука!
Сатанист какой-то.
Я недоуменно пожал плечами и ответил нагло:
– Так я ведь не знаю, как вас звать-то. А по возрасту… дедушка и дедушка.
Вот оно мне надо?
Сам же себе отдаю отчет, что неосознанно вредничаю. Осуществляю на автомате, так сказать, легкий троллинг клиента, драконя занудного дядьку в лучших его мироощущениях. Ну вот зачем? Зачем дергать за усы незнакомого зверя, смутно напоминающего тигра?
Тем временем «незнакомый зверь» беспомощно булькал горлом и яростно вращал глазами, болезненно переживая мое очередное правонарушение. Я бы назвал этот залет с моей стороны «преступной фамильярностью».
И порицания… м-да… уже будет маловато.
Нависнув грозовой тучей и вцепившись в мое плечо, гражданин готовился выдать на мой токоприемник очередную порцию молний с громами. Неожиданно я заметил, что дядька еще и косой до кучи – слишком несимметрично под темными стеклами метались из стороны в сторону выпученные в бешенстве глазищи. Левый зрачок уставился точнехонько на меня пистолетом, а правый нарезал хаотические спирали. Цирк!
Я не удержался и прыснул. Как раз по этому самому маловеселому поводу. Хотя еще раз повторяю, дети, смеяться над людскими пороками некрасиво. Для тех, кто верующий, – вообще грех!
Кстати, на косого дядьку от моего грехопадения напал самый настоящий столбняк. Не понравились ему чем-то эти жизнерадостные похрюкивания со стороны хулиганствующего бездельника. Или бездельничающего хулигана, я уже на все согласен. Какой же все-таки впечатлительный гражданин угодил под мой снеголедяной заряд! Не пришлось бы «скорую» вызывать.
– Меня… зовут… Сергей… Михайлович… – сцепив зубы, ледяным тоном медленно произнес мужик. – И мне… чрезвычайно интересно… было бы знать…
Он перевел дух, пытаясь совладать со своим негодованием, наклонился надо мной еще ниже и зловеще закончил:
– …Какая фамилия у тебя… маль… чик!
Ой, боюсь, боюсь.
Хотя этот искрящийся самовар действительно выглядит жутковато. Явно какой-то руководящий работник, привыкший давить на своих несчастных подчиненных раздутым авторитетом. Чего доколупался-то до школьника младших классов?
Я дернул плечом. Крепко держит… Сергей… доброго тебе здоровья… Михайлович!
Фамилию тебе! Чтобы ты ее по всем тебе знакомым углам просклонял?
А углов, чувствую, знаешь ты немало…
– Гагарин моя фамилия, – буркнул я раздраженно – мол, попробуй посклоняй такую фамилию в негативном ракурсе, рискни. – Дневник показать?
Хватка на плече слегка дрогнула.
– А-а-а?.. – вопросительно промычало сверху.
– Нет, не родственник, – выразительно еще раз повел я плечом и нежданно оказался на свободе. – И даже не однофамилец… к сожалению.
– Как это?
Ну и тормоз.
Дядька явно из разряда «не шути со мной, голуба». Точнее, «не до шуток нам, когда страна в опасности». А ведь по возрасту он… точно!
– А вы ведь ветеран войны, Сергей Михайлович? – осенило меня. – Вы ведь воевали… в Отечественную?
– При чем здесь…
Гражданин слегка опешил.
Так, самую малость. И зачем-то спрятал руку, которой меня держал, себе за спину. Непроизвольно.
– Вы-то мне и нужны, Сергей Михайлович, – слегка усилил я напор. – Меня же и с уроков отпустили за тем, чтобы я с ветеранами встретился!
– С уроков? – нахмурился дядька. – С уроков – это нехорошо.
Скала! Утес гранитный. Алькатрас на выгуле.
А ведь мне его сам Бог послал!
Судя по одежде – этот ветеран явно при деле. В смысле – не костями доминошными гремит по паркам, а где-то и кем-то руководит. Вдумчиво и занудно, как меня сейчас пытает. К тому же субъект явно партийный: из-под плаща на лацкане пиджака виднеется соответствующий значок-фрачник с профилем лобастого основоположника. Да и характерец… явно не от слесаря-судоремонтника. Типичный «ответственный товарищ».
– Сергей Михайлович! – загорелся я. – Примите мои самые искренние извинения за то, что я снегом… вас. Случайно это, не со зла. И не могли бы вы уделить мне толику вашего драгоценного времени для экспресс-беседы? В плане патриотического воспитания… кхм… школьного элемента? Скажем… вот тут – на «Яме» то есть… во флигеле игротеки, в актовом зале. Здесь совсем близко. Как раз вон там… за кустарником.
Тем самым, надо сказать, кустарником, что меня и выдал предательски.
Дядька усмехнулся.
– Для беседы, говоришь?
Поправил мне воротник пальто, который, между прочим, сам и помял, хватая ребенка почем зря ни за́ что ни про́ что!
– Ага! Про войну, про партизан, про… немецко-фашистских захватчиков. Очень надо! Всему нашему… подрастающему поколению!
– А ты из какой школы, гм… мальчик Гагарин? Не Юра… надеюсь?
– Не-а. Не Юра. Витя. А вон моя школа, – махнул я за спину. – Тридцать девятая. Элитная.
Ой, я дура-ак!
– Чего-чего? Элитная? Ты чего мелешь… гм… Гагарин? Какая такая элитная школа в Советской стране? Тебя кто такому учит? Классная руководительница? Как ее фамилия?
Что-то не получается у нас теплой и задушевной беседы.
– Да-да, правильно, самая обыкновенная школа, – стал срочно я переобуваться в воздухе, – элитным у нас иногда называют… уровень преподавания и методические инновации в воспитании человека будущего.
Дядька аж крякнул от такого заворота, но с оседланной уже кобылы слазить не торопился:
– Фамилия, спрашиваю, как у твоей классной руководительницы?
Ведь и правда не слезет!
– Романова у нее фамилия, – сдался я, – царская однофамилица, зовут… Елизаветой Петровной. Как дочь Петра Первого, помните императрицу такую?
– Проверить надо еще эту вашу школу, – пропустил вопрос мимо ушей этот высокопоставленный гражданин, – а беседовать с тобой… некогда мне, тороплюсь я…
Ага, заметно!
– Ну хоть…
– Нет, я сказал! Пришлю кого-нибудь к этой вашей… Романовой. Проведут они вам неплановый «урок мужества»… раз надо.
– Надо-надо!
– И ты, Гагарин, не радуйся! О твоем поведении вне школы Елизавета Петровна тоже узнает. Не надейся, что так сойдет тебе все с рук.
Да что же ты за скунс такой?
– Я понял вас, Сергей Михайлович, – ответил кротко, – готов принять самое суровое наказание… от революционного народа. Вплоть до высшей меры.
– Веселимся? – Дед вновь начал грозно пучить глаза. – Радостно нам?
– Нет-нет, что вы… грустно.
Чертов язык!
Старая клешня опять потянулась к моему плечу.
– А пойдем-ка прямо сейчас… к вашему директору!
– А его нет в школе, – моментально соврал я, делая шаг назад, – он… в горкоме… в горисполкоме…
– А ничего. Мы подождем.
Что-то я стал сомневаться, что этого дедушку мне послал именно Бог.
Ну, не клеится как-то общение, хоть ты тресни!
Впрочем… мы сильно и не настаиваем.
– Стойте! – произнес я встревоженно, перестав пятиться. – Диву просто даюсь, как же все-таки тесен мир! Плюнуть, что называется, некуда.
– Не понял.
– Да вон же, вон… Елизавета Петровна. Классная наша.
И максимально выпучив глаза, тычу рукой дядьке за спину.
Почему все взрослые на это ведутся?
– Где?
Башня этого линкора стала медленно разворачиваться на сто восемьдесят градусов. Мне даже почудилось, что я отчетливо слышу скрежет несмазанных шестеренок.
– Где-где, – буркнул я ворчливо. – В Караганде!
И скачками – шасть к родным кустам! А дальше – по крутому склону вниз, на самое дно котлована той самой пресловутой «Ямы», куда любой пожилой человек просто физически не сможет добраться с моей скоростью.
– Я тебя запомнил! Хорошо запомнил! – понеслось вслед.
Успел произвести обратный разворот? Недооценил я его.
Хотя… запомнил – и ладненько.
А я, пожалуй, забуду.
И желательно побыстрее.

Глава 17
Член моего кружка

В спортзале Дворца пионеров был Пятый.
Демонстрируя всем видом, что никуда не торопится, он без особого воодушевления листал «Советский экран» с фотографией восходящей звезды отечественного кинематографа Любочки Полехиной на обложке.
Как правило, посещения начальником нашей оперативной базы всегда были связаны с постановкой группе эксклюзивных задач, выпадающих из спектра наших рутинных обязанностей. Имеется в виду – посещения в утреннее время. По вечерам Сергей Владимирович мог вполне обыденно заявиться сюда просто поскакать с Козетом на татами да постучать залихватски друг по другу палками-убивалками.
А вот утром… это уже само по себе достаточно тревожно.
И я, между прочим, явился на базу, считай, на целый час раньше обычного. То бишь Шеф прибыл сюда с нехилым зазором, да к тому же еще и ждал меня до кучи! Имитируя беззаботность посредством журнальчика. Однако.
– Как в школе? – Начальник отложил журнал и легкомысленно закинул ногу на ногу, сцепив ладони на коленке. – Все нормально?
Вообще-то ненормально. Только Пятому об этом знать не особо-то и нужно.
И, кстати, что это еще за «папочкины» вопросы? Мне и дома этого хватает.
– В школе жизнь бьет ключом, – уселся я на диванчик рядом и взял в руки отброшенный журнал, – бывает, что и гаечным. А с какой целью интересуетесь?
– Да так… Гляди – кто первый пропустит, а?
Ирина и Козет в спарринге.
Сегодня, как я понял, работают джиу-джитсу, хотя наши спецы никогда не отличались чистотой стиля, в этом их конек. У Сан-Саныча в руках – короткая палка, у Ирины – кусок веревки, точнее, это, скорей всего, пояс от кимоно. Гибкое оружие, короче. И спарринг при таких раскладах заведомо скучен, наивно тут ждать красоты и эффектности. При условии, конечно, что проводят его профессионалы единоборств.
Мои инструктора – профессионалы.
Палка в умелых руках – смертельное оружие, ибо точек болевых на теле человеческом пруд пруди. Как говорится, куда ни ткни, обязательно куда-нибудь да попадешь. Только нужно именно «ткнуть», так как наносить удары наотмашь – ищи дурака, особенно когда у противника «гибкая связь», как у нас называют всякого рода веревки, цепи, пояса да галстуки.
Удар наотмашь – это как раз красиво и эффектно, так же как и… тупо. Потому что перед таким ударом будет обязательно какой-никакой, но замах, подготовительное демаскирующее действие. И финты тут не прокатят: уж больно большая амплитуда у данного вида оружия. Поэтому твой удар наотмашь непременно придется в упругую зловещую среду веревки, как ни меняй ты направление летящей палки. А дальше… как в трясину засосет, главное – быстрее выпустить из рук все твердое, так как в джиу-джитсу очень любят накидывать петельки именно на кисть, держащую жесткий предмет. И как в шахматах потеря одной фигуры в балансе ведет к окончательному проигрышу, потеря оружия перед вооруженным соперником – ну вы поняли, то же самое, что и мат в конце. Особенно нет шансов перед противником с «гибкой связью». Разве что убежать, ибо все эти цепочки да галстуки все же большей частью средства обороны. Крайне эффективной и смертельной, но обороны.
Пятый абсолютно точно подметил – проиграет тот, кто первый именно пропустит движение партнера. Или Ирина получит тычок в болевую, условно, конечно, или Саныч лишится палки. И… убежит по вышеприведенным причинам.
И внешне это смотрится убого.
Действительно, как скучный танец унылых шахматистов в самом конце беспонтового турнира. Ходят эти герои «Клуба четырех коней» вокруг да около, высматривают, вынюхивают, глазки строят друг другу. Ждут, когда кто-нибудь моргнет лишний раз или зевнет не вовремя. Обычно Козет продувает в таких случаях…
– У Сан-Саныча нет шансов, – скучая, листнул я журнал. – Терпячки не хватит. Ему бы помутузить кого. Кулачками взмахнуть удалыми да ножками дрыгнуть лихими. А здесь думать надо…
Закончить не успел – одно неуловимое движение, и пояс Ирины гадюкой обвился вокруг палки, от которой Козет резко отдернул руки, как от раскаленной арматурины. Да еще и поднял их кверху ладонями вперед, как немец под Сталинградом: сдаюсь, мол.
Ага! Кто сказал, что наша Ирина – мать Тереза?
Палка уже в ее руках по широченной дуге через голову летит в сторону колен Сан-Саныча. Чересчур демонстративно, как мне кажется, это на Ирину не похоже. Козет, разумеется, подпрыгивает, но… все это слишком предсказуемо. Тут-то его неприятности и ждали. Траектория полета деревянной злодейки коварно изгибается кверху и заканчивает свой недолгий путь точно у голеностопов противника, который как раз в этот момент легкомысленно завис в верхней точке своего шикарного прыжка. А уже пора и вниз. А палка не пускает. Точнее, мешает – как же она не пустит девяносто килограммов, стремящихся к грунту? Да так неудачно мешает, что Сан-Саныч обрушивается на татами, будто аварийная многоэтажка, подломив под себя ноги и беззащитно выставив ручки несущейся навстречу матушке-Земле.
Хрясь!
Нет, ничего он себе не сломает. Еще тот кот с девятью жизнями. Да и правильно падать нас учили из любого положения. Потом Ирина все же отдернула палку в нужный момент, дабы не травмировать окончательно поверженного тела. Говорил же – не хватит терпячки у Козета!
Пятый покачал головой и скептически поджал губы.
Да-да! Я тоже это заметил. Сан-Саныч поддался!
Что это за дебильный прыжок в стиле гонконгского кинематографа? Ежу ясно – когда с таким огромным замахом в горизонтальной плоскости по тебе норовят угодить палкой, достаточно сделать шаг навстречу! Сократить дистанцию до минимума со всеми вытекающими печальными последствиями для агрессора, у которого, как минимум, руки заняты этой самой палкой.
М-да, говорю же – это новая реальность, связанная с новыми симпатическими пристрастиями Козета к одному из бойцов нашего дружного подразделения. И весь этот спектакль лишь для того, чтобы Ирина сочувственно протянула руку поверженному сопернику.
Ромео недоделанный! И ведь находит же способы!
– У тебя сегодня очень простая задача, – неожиданно произнес начальник, напрочь выбивая меня из колеи происходящего в спортзале. – Элементарная, можно сказать. Необходимо все же легализовать твое присутствие в группе для нашего горкомовского куратора. Думаю, это пойдет на пользу. Он человек знающий, опытный и неравнодушный. К тому же – участник тех печальных событий, связанных с концлагерем «Красным». А ты – неплохой аналитик. С оригинальным мышлением и склонностью к совершенно непредсказуемым умозаключениям.
– Спасибо, – буркнул я. – Звучит как-то некомплиментарно. Ну и как будем меня легализовывать?
– Да очень просто. – Начальник глянул на часы и что-то прикинул в уме. – Кружок юного разведчика. Естественно, при Дворце пионеров. Ты – самый перспективный и дисциплинированный его член. За что тебе дозволено в рамках допустимого пообщаться с отдельными оперативниками государственной безопасности.
Я прищурился и вопросительно указал подбородком на сладкую парочку, копошащуюся на татами: «С этими, что ли?» Шеф в тон мне утвердительно кивнул: «С этими. Какие уж есть».
– Кружок юного разведчика, – повторил я, пробуя, как на вкус звучание этой абракадабры. – На бред смахивает, вам не кажется?
– Ерунда. Куратор это уже проглотил.
– Он дурак?
Шеф выразительно на меня глянул.
– Сорри, – пошел я на попятную. – Не стоило мне заочно оскорблять незнакомого человека. Заслуженного к тому же…
– Он не дурак. И сейчас он уже беседует с пионерами твоего кружка в методическом классе.
Нормально!
Эти рыцари плаща и кинжала никогда не перестанут меня удивлять.
– Вы что, специально для меня этот тусняк замастырили?
Пятый как-то досадливо поморщился. Не нравится ему, когда я тупить начинаю. И по фене ботать.
– Просто переименовали кружок спортивного ориентирования. Какая тебе разница?
Да, собственно, никакой.
Кроме того, что не совсем мне понятно, зачем нужен этот партийный куратор в поле моего зрения. Впрочем, я Шефу доверяю. Надо – значит, надо. Я знаю, на что способен наш начальник, а он – голову даю на отсечение – прекрасно знает, что собою представляю я. Включая, между прочим, и мою фантастическую составляющую из двадцать первого века. Знает, знает! Просто не озвучивает.
– Ладно, понял, – перестал я кобениться. – Мне что, в методический класс сейчас двигать?
– Нет. – Сергей Владимирович поднялся с диванчика и стал застегивать пуговицы пиджака. – Куратор уже заканчивает беседу и через три минуты будет в кабинете директора. Ты зайдешь через пять минут после меня. Ни раньше, ни позже. Все. Пошли.
– Пошли.
По широкой центральной лестнице мы поднялись на третий этаж и зашли в приемную. Девушка-секретарь, коротко глянув на Шефа, молча кивнула. Ого! Так она тоже из нашей конторы? К гадалке не ходи. Щупальца, кругом наши щупальца!
Начальник исчез за массивной дверью, обитой лоснящимся темно-коричневым дерматином. Я глянул на настенные часы, висящие на стене, и вышел из приемной. Просто торцевая стена лестничного марша, отделанная цветным витражом, была обращена к набережной Артбухты, и вид отсюда открывался грандиозный. Никогда не упускаю возможности поглазеть на местные великолепные ландшафты с этого ракурса.
Пять минут лучше здесь подожду. Из эстетических соображений.
Как красиво!
Внизу под ногами – внутренний дворик здания с декоративным бассейном и шикарной ротондой. За ней набережная, которую лениво облизывают тяжелые свинцово-серые волны, изредка заливая блестящий бетон пенящейся морской водой.
Редкие прохожие легко уворачиваются от этой неприятности, демонстративно игнорируя опасность промочить ноги. И это еще не штормит толком!
– Мальчик. Мальчик! – Из приемной выглянула озабоченная секретарь. – Зайди, пожалуйста. Тебя ждут.
Черт! Непунктуально с моей стороны. Минут восемь, наверное, прошло. Залюбовался, понимаешь. Опаздывать изволим, самый перспективный кружкочлен?
Нехорошо.
Я натянул на лицо выражение добросовестного кретина-активиста, помешанного на сборе металлолома, и толкнул перед собой тяжеленную створку двери.
И… кретином притворяться оказалось совершенно несложно.
Потому что в кабинете кроме Сергея Владимировича и директора Дворца пионеров, женщины мне хорошо знакомой, оказался еще один мой недавний знакомец – тот самый скунс и зануда, которого я не далее как час назад подстрелил куском снежных ошметков на входе в Комсомольский парк.
И он меня, разумеется, узнал тоже.
Помолчал, разглядывая мои бренные останки, потом строго глянул на Шефа и проскрипел сварливо:
– И это, вы говорите, самый дисциплинированный член кружка?
Член кружка?
Нет, блин, кружок твоего…

Глава 18
Одной собакой меньше

В целом не так страшен оказался черт.
Характер, конечно, у него еще тот, но все компенсировалось гигантским набором знаний о прошедшей войне. Сергей свет Михайлович владел уникальнейшей информацией о событиях, бо́льшая часть которых проходила у него на глазах. Или при его непосредственном участии.
Перспективы его раскрутки были так многообещающи, что у меня почему-то напрочь вылетело из головы грозное предупреждение Дианы о том, что пора бы в некоторых изысканиях кое-кому остановиться, пока не поздно.
А, семь бед – один ответ.
– А Шайтана, Шайтана вы знали, Сергей Михайлович?
Надо сказать, что товарищ Полищук некоторое время назад был резко против моего не то чтобы участия – присутствия в отделе во время обсуждений хода расследования. Но слово за слово – и старый партизан-партиец постепенно оттаял. Уж больно интересные я задавал вопросы.
– Шайтана? – Дед прищурился, внимательно разглядывая меня сквозь темные стекла. – В материалах суда нашел это прозвище?
– Ну да, – заерзал я от нетерпения, – показания выживших очевидцев.
Вредный старик многозначительно помолчал, свысока поглядывая в мою сторону.
Мы сидели вдвоем в небольшом кабинете на третьем этаже Дворца пионеров. Здесь было хозяйство детской театральной студии, худрук которой активно контактировал с культпропотделом горкома. Короче, свой был человек.
Окна помещения выходили на северо-западную сторону, и через них отлично просматривался Константиновский равелин на траверзе Ахтиарской бухты. Красивый вид, но… разве сейчас до красот?
– Додумались тоже, сопляков к расследованию допускать, – прервал наконец молчание куратор. – Что творится? Не понимаю. М-да, ну… начальству виднее. Так что, начинающий разведчик, ты полагаешь, это Шайтан совершил групповое убийство в деревне?
– Есть такая версия.
Дед вздохнул.
– Версия, он говорит. А ты обратил внимание, юный Гагарин, что в протоколах судов над предателями нет моих показаний о Шайтане, хотя я действительно его знал?
«И юный… октябрь впереди»!
Здесь надо уточнить, что «юный Гагарин» – это я.
Так Пятый решил. После того как дедушка Полищук в кабинете директора Дворца пионеров в его присутствии минут двадцать козлил неведомого «Витю Гагарина», указывая время от времени корявым пальцем в мою сторону.
Сначала начальник ничего не понял, а сообразив, в чем дело, решил не поправлять уважаемого человека из вежливости. А потом его вдруг осенило, что не стоит вообще светить мою настоящую фамилию перед дотошными партработниками. Коли уж так пошло. Вот я и остался… Гагариным.
– Обратил внимание, – сказал я, – но подумал, что, может, вы Шайтана и не знали.
– Не знал? – скривился досадливо дед. – Ох уж эти малолетки. Главного палача лагеря? Да еще и в самом конце, когда он вообще человеческий вид потерял уже от своих зверств?
Полищук снял свои огромные очки и вдруг ногтем указательного пальца звонко постучал себя по левому глазу. Я почувствовал, что начинаю краснеть. Вот почему старик показался мне косоглазым! Глазной протез.
– Это он… сделал?
– Кто же еще?
Дед протер линзы суконкой и вновь водрузил очки на нос. Потом порывисто встал и подошел к окну. Видно было, как за стеклом ветер гоняет по небосклону изорванные в клочья темные тучки. Даже, если точнее, остатки туч, потому что небо быстро очищалось и наливалось не по-зимнему сочной синевой.
– Только напрасно его ищут, – неожиданно прервал молчание старик. – Нет его. Убили.
– Как? – вырвалось у меня. – В смысле когда его убили? И кто?
– Кто убил? – усмехнулся Полищук, повернувшись к окну спиной. – Да я и убил. В апреле сорок четвертого. Как раз за два дня до прихода наших.
Повисла тяжелая пауза.
– Что же ты не спрашиваешь, как я это сделал?
А смысл?
Спросишь его – начнет опять ерничать, кривляться, нагонять вокруг себя пафоса и многозначительности, добиваясь одному ему известного драматургического эффекта. Перед малолеткой, спешу заметить! А так – захочет, сам расскажет.
Я вздохнул:
– Считайте, что спросил. Как же это произошло?
Полищук уселся за стол напротив меня, сцепил кисти рук в замок и впился в меня взглядом.
– Мне просто повезло, – произнес он вдруг без ожидаемых рисовок и драматургии. – Так повезло, что нарочно и не придумаешь! Перед отступлением немцев из Симферополя всех заключенных совхоза «Красный» должны были ликвидировать. Полностью. Без исключений и поправок на пол или возраст. Да-да, там было много и женщин, и детей. Были даже годовалые грудные младенцы. Хотя к последнему дню их осталось, может быть, двое или трое. С мамами, разумеется. С мамами их и зачищали. Всех – взрослых, детей – в две шеренги по пятнадцать человек на краю оврага и… длинной очередью из МГ… до пустого «кекса». Это магазины для пулемета, круглые такие. Лента как раз на пятьдесят патронов. По пять патронов на три души. Пулеметные пули ведь человека насквозь прошивают. Экономили так. Потом – следующие тридцать. И из второго пулемета, пока первый остывает. И снова – до последнего патрона в барабане. И опять – первый пулемет… и второй… и первый. Конвейером. Пока овраг до краев не забьется трупами. Тогда метров на пятьдесят в сторону – и по новой: первый пулемет… второй пулемет… первый… второй… первый… второй…
Я почувствовал, как от этого маятника слов холодный ужас поднимается из глубин сознания. Этот ветеран – он что, решил напугать ребенка до истерики? Это хорошо, что я – уникум со взрослыми окрепшими мозгами. И с опытом здравомыслящего человека, пережившего и перестройку, и девяностые, и многое-многое другое. Только ведь Полищук этого не знает!
А если бы я действительно был дитятей?
– В-вы… это сами видели?
Старик помолчал еще немного, поглаживая непроизвольно корешок лежащей на столе папки с судебными материалами. Потом тяжело прихлопнул ее бледной кистью в старческих пигментных пятнах.
– Я стоял в одной из таких шеренг, – произнес он глухо. – Стоял и смотрел в зрачок пулемета, раскаленного от стрельбы по беззащитным людям. Стоял и ничего не мог поделать. Равнодушие накатило. Апатия. Из-за слабости, из-за многодневного голода, холода, боли в изувеченном лице. Хотелось только быстрее прекратить все это. И чтоб безболезненно…
– А как же вам удалось… выжить?
Полищук вновь тяжело вздохнул. Видно, нелегко давались ему эти воспоминания.
– Говорю же, случайно. Можно сказать, чудом, – медленно произнес он. – Только сомневаюсь я, можно ли рассказывать это школьнику начальных классов? Не рановато ли?
– Нормально.
– Гляжу, у тебя, Гагарин, все нормально. Весь в тезку.
– Расскажите, Сергей Михайлович! Ну, пожалуйста.
Вот так.
Нужно именно поклянчить по-детски. Поскулить и поканючить. Подчеркнуть свою несостоятельность и недомыслие. Почему-то старому ветерану именно такая моя линия поведения больше всего и импонирует.
– «Пожалуйста», – передразнил он меня ворчливо, – ну, коли не боишься штанишки обмочить. Кто тебе такое еще расскажет? Слушай. В тот день, как сейчас помню – одиннадцатое апреля было, – акция уничтожения узников уже подходила к концу. Немцы торопились срочно эвакуироваться из города. Уже слышно было, как бьет артиллерия в районе Белой скалы, наши были совсем близко. Немцы торопились и нервничали. К тому же пулеметы стало клинить от перегрева. Свалят очередью половину шеренги, а оставшихся в живых – штыками. И в овраг. Вот так я и подловил Шайтана. Подумал – все равно пропадать, так хоть эту гниду с собой заберу на тот свет. Так вышло, что именно он меня… штыком, я из последних сил за грудки его, что пес цепной, так вдвоем в овраг и скатились. Он сверху был, так все пули, что прилетели от полицаев, ему и достались. Одна только навылет прошла и бок мне пробила. Как раз там, куда штык его угодил. Как специально! Боль адская, сил не было терпеть. Чувствую – вырубаюсь, а он похрипел еще и застыл. И я под ним уже в отключке. Очнулся – трупы кругом, и сил нет выбраться. Так двое суток и пролежал. То в сознании, то в забытьи. А на третье утро местные жители стали появляться. Услышали мой стон, вытащили полуживого и кровью истекающего. Я потом еле выкарабкался. В госпитале уже глаз удалили, что Шайтан мне плетью повредил, заражение могло начаться. А все остальное залатали да заштопали. Так и получилось у меня с этим нелюдем – око за око, зуб за зуб. Так что… нет его. Не ищите.
И припечатал ладонью многострадальную папку еще раз.
Вот так.
А мы-то думали…
Ну ладно, Шайтана нет. А другие? Мало, что ли, других недобитков по свету бродит? Все равно концы и причины убийства Кондратьева с семьей нужно искать в том страшном времени. Оттуда прилетело, нет никаких сомнений.
– Сергей Михайлович! А вам прозвище «Татарин» ничего не говорит? – прервал я молчание. – Не встречали раньше такого? Он где-то на Куликах жил после войны.
Полищук усмехнулся:
– Татарин? Ты что, шутишь, парень?
– В смысле?
– Из бывших полицаев того лагеря так любого могли прозвать. Крымско-татарский шума-батальон. Кто там, ты думаешь, мог служить?
– А-а.
– Самое неприятное, что перед наступлением наших войск на Симферополь все списки охранного персонала, вообще все архивы, связанные с концлагерем «Красный», куда-то подевались. Не нашли их следователи, которые раскручивали тогда в Крыму все преступления фашистов и их приспешников. Предполагается, что их не уничтожили, а скрыли в тайнике.
– А откуда это известно? – неожиданно заинтересовался я. – Ведь легче было все бумаги просто спалить.
Полищук немного помолчал, будто вновь решая для себя – рассказывать или нет настырному дитяте про столь существенную деталь. Потом все же сжалился:
– Свидетели были. Из числа осужденных позже полицаев.
– Они прятали?
– Прятали, прятали, – неохотно подтвердил вредный дед. – Только не допрятали до конца.
– Как это – «не допрятали»?
– Да так! Отступление немцев в апреле шло по тракту на Бахчисарай, а архивная спецкоманда СС направилась в сторону Алушты, на Южный берег. Только задача у них была к морю не спускаться, а в горной местности оборудовать тайник для документов. Верили они в свое возвращение. Так вот, группа, в которой были и немцы, и местные полицаи, прошла в южном направлении, а потом наткнулась на отряд партизан в районе Шайтан-Мердвена, где и была разбита в пух и прах. Гнали их аж до Байдарского перевала и в конечном итоге почти всех перебили.
– Почти?
– Не перебивай старших! Почти, почти. Двоим удалось скрыться. Одного через тридцать лет выловили, осел он в горной глухой деревушке, где-то рядом с урочищем Узунджа. А второй пропал, сгинул, наверное…
– А документы, документы где?
– Опять он вперед батьки в пекло. Гагарин! Долетаешься ты у меня!
– Простите, Сергей Михайлович. Так что с документами-то?
– А не нашли документов! Говорил же я раньше. На убитых, что партизаны положили, ничего не было. А тот, кто скрылся, через тридцать лет на суде показал, что группа эта разделилась до перевала. Бо́льшая часть оттягивала на себя внимание, а малая экстренно сооружала схрон. Где точно, он не знает, так как был в отвлекающей команде.
Дед замолчал, о чем-то неожиданно задумавшись.
Интересная, конечно, тема с архивом, только не актуальна она в разрезе наших поисков. Так, о чем там дедушка говорил до истории про секретные списки? А! Шума-батальон…
– Значит, говорите, любой из персонала охраны мог получить прозвище «Татарин»?
Полищук внимательно на меня посмотрел.
– А ты знаешь, я сейчас вспомнил. Точно! Был на Куликах какой-то Татарин. Инвалид. Только… пропал ведь он. Тоже пропал.
– Как это?
– Понятия не имею. Исчез, и все. В шестидесятых годах прокатилась волна проверок – выявляли бывших гитлеровских приспешников и полицаев. Посадили многих, кое-кого даже и под вышку подвели. А Татарин этот… просто исчез. Может быть, помер где-то в подворотне. Я слышал – пил он сильно. Во всяком случае, проверки его уже не зацепили. А ты, кстати, откуда о нем знаешь?
Я пожал плечами:
– Да я и не знаю вовсе. Говорили, что после войны он в школах выступал на «уроках мужества», и это все. У вас хотел узнать.
– Ну… если он жив и если успел тогда лечь на дно, вполне может оказаться бывшим полицаем, а раз так – и убийцей может быть именно он. Я думаю, твои наставники из органов безопасности это проверят. И без тебя обойдутся. Ведь так?
– Наверное, – ответил я неопределенно. – Даже скорей всего. Мне-то куда лезть? Я ведь еще маленький.
И, кстати, самое время вспомнить, что именно мне этим делом заниматься… как-то не с руки. Для здоровья вредно. Чего это я опять так увлекся? Вот и дедушка наш заслуженный намекает, что пора и честь знать…
– А вот у меня детей нет, – вдруг как-то совершенно обыденно и щемяще проговорил старый партизан. – Нет и не будет. Внучат тоже, само собой. Вот такие дела, малыш.
– А… жена ваша как? – спросил я растерянно. – У вас жена… есть?
– Была. Умерла от ран. Даже до нашей Великой Победы не дожила. Всего-то неделю!
Старик узловатым пальцем потер уголок мертвого глаза.
– Сочувствую. Мне очень жаль.
– Ты не думай, Гагарин. Отболело уже все во внутрях за мою Дашеньку. Лет уж много прошло, давно все было. Я тогда сам после фашистских плетей еле выжил, болел долго, с места на место переезжал, как перекати-поле, покоя найти не мог…
Мне стало не по себе.
Передо мной сидел совершенно другой человек. Несчастный и беззащитный. С искореженной судьбой и железной волей, коли смог встать на ноги после таких страшных испытаний. После мучений и…
Дашеньку? Неужели?!!
– Вы… Лихо? – дрожащим от напряжения шепотом спросил я. – Вас ведь так звали… в сорок четвертом? Вы ведь жили на улице Эстонской в Симферополе?
Дед строго посмотрел на меня.
– Ни к чему это тебе, мальчик. Было все и прошло. И забудем!
– Так ведь…
– Забудем, я сказал! – Полищук окреп голосом и расправил плечи. – Шустер больно ты, Гагарин. Узнал откуда-то, залез в душу. А я тут… раскис, понимаешь, с тобой, паршивец. А ну, сопли подобрал быстро!
Я тоже пальцем потрогал свой глаз. И точно, на мокром месте.
– Вы закончили? – появился в дверях Пятый. – Сергей Михайлович, мальчику на занятия надо возвращаться.
– А я что? – тряхнул седым ежиком Полищук. – Я его и не держу вовсе. Он все больше сам тут… с вопросами своими.
Опять метаморфоза. Скунс вернулся.
Исключительно прекрасных качеств гражданин.
– Доброго вам здоровьечка, Сергей Михайлович, и спасибо за рассказ, – изобразил я степенный полупоклон а-ля самурай, но руку почему-то для прощания решил не тянуть. – Надеюсь, вы позволите мне еще раз встретиться с вами позднее?
– Там посмотрим, – снисходительное покачивание головой в ответ на мои японские расшаркивания. – Если безобразничать больше не будешь. Ни в школе, ни на улице.
– Не буду! Ей-ей, не буду!
Так искренне сказал, что сам поверил.
Развернулся по-военному через левое плечо и строевым шагом вышел из помещения.
Надо же, Лихо!
Бабка говорила, его фамилия вроде Лихорчук. А Полищук не хотите? Лихо, который убил Шайтана. Значит, все-таки сдох дьявол одноглазый. Причем давно уже. Ну что ж, собаке – собачья смерть.
И наш разыскиваемый убийца, я так думаю, что это Татарин и есть, тоже скоро сдохнет, верю я Диане.
Скорей бы только.
Чего-то я еще не спросил у нашего куратора под впечатлениями собственных открытий.
А ведь что-то очень важное…

Глава 19
«Кто стучится в дверь ко мне?»

Вы видели когда-нибудь, как работает профессиональный почтальон?
Имеется в виду – не на маршруте, который в нашем случае причудливым лабиринтом охватывает живописно разбросанный по крутому склону участок одноэтажных довоенных домиков, а на самой почте – на этапе сортировки газет и писем по установленным адресатам. Так сказать, в процессе подготовки корреспонденции по персоналиям. Некоторые даже не задумываются о том, что у почтальонов вообще предусмотрена этакая процедура, и что операция эта находится в зоне именно их ответственности.
Да-да, именно такое слово – «ответственность»!
Не знаю, байка это или нет, но бабуля моя рассказывала – были времена, когда за перепутанные газеты почтальон запросто мог загреметь на лесоповал. А может быть, она просто стращала не в меру гиперактивного внука, успокаивала заведомо, когда брала его с собой на работу.
Помню как сейчас – ранее утро, на улице темно еще, и я тоскую в углу на табурете, по всем очкам проигрывая в жестокой борьбе с приступами зевоты. И вот – в длинное сортировочное помещение грузчики торжественно втаскивают огромные тюки свежей прессы, головокружительно пахнущие типографией. Женщины-почтальоны, многозначительно молчаливые и собранные, будто перед парашютным прыжком, раскладывают перед собой каждая, как ей удобно, высокие пачки развернутых газет, батарею поменьше из журналов разных мастей и горочки заранее отсортированных по маршруту писем и извещений.
И начинается волшебство. Таинство профессии.
В доли секунды смачиваются пальцы о влажные поролоновые приспособы (у каждой – своя по форме, степени увлажнения и месту размещения), с невообразимой скоростью шуршат подхватываемые будто из воздуха газеты, сворачиваясь по удобным четвертям, хранящим в своих внутренностях письма и журналы, коротким росчерком мелькает под нужным углом заточенный карандаш, оставляя на полях лицевой газеты одному почтальону известные иероглифы. Впрочем, расшифровать их не составляет особого труда, у моей бабушки: «Б» – улица Буденного, «Ч» – Чапаева, «К» – Котовского, «Л» – Лагерная и так далее. Цифры – разумеется, это номера домов. Черточками и крючочками обозначаются разные нюансы, типа «два адресата в одном доме» или «можно или туда, или сюда», и тому подобное.
Впрочем, магия заключается в другом – в невообразимой скорости мелькающих рук и эзотерических ощущениях таинства настоящего мастерства. Помню, меня, ребенка, в первый раз на почте у бабушки до глубины души поразила Гармония работы настоящих мастеров своего дела. Именно Гармония и именно с большой буквы. Внимание, работают профессионалы! Вы представляете? Ни одного лишнего движения, никаких посторонних слов или взглядов, они даже в свои шпаргалки почти не заглядывали – практически наизусть помнили, кому и что откладывать. А у каждой – не меньше полутысячи подопечных на участке.
И все это оказалось для меня чудесным открытием. Получается, профи могут быть даже среди почтальонов! Невероятно. А то раньше преподносилось все как-то легкомысленно: «Кто стучится в дверь ко мне, с толстой сумкой на ремне?»
Все вам стишки да шуточки, а тут… профессионалы! Моя добрая и веселая бабушка – оказывается, строгий и серьезный мастер, пугающий оторопевшего внука в этой своей новой трансформации невиданным священным обличьем.
Моя бабушка – волшебник Гудвин, великий и ужасный!
Да-да, приблизительно так я тогда это и испытывал. К слову, с младых ногтей понятия «профессионал», «мастер», «виртуоз» – несут для меня особый сакральный смысл. Спасибо бабушке! Которая, напомню, на своем участке всех своих бывших и настоящих «клиентов», если можно так выразиться, знает как облупленных.

– Татарин? – переспросила меня бабушкина спина, активно работающая лопатками, просто мне удалось поймать ее на маршруте, догнать, но не обогнать. – А какой тебе Татарин нужен? Здесь их много – двое уже преставились, один сразу после войны, а другой в прошлом году, один лежит после инсульта, есть два брательника-алкоголика на Котовского, те не лежат, так лучше бы улеглись наконец. Есть один татарчонок – в ПТУ учится, есть который в детский сад ходит…
– Бабуль! Подожди чуток, не успеваю за тобой…
– Некогда мне ждать. У нас с этим строго!
– Бабушка! Да прошли уже времена, когда строго. Уже можно на пару минут опоздать – помер Сталин-то. А Берию так вообще расстреляли. Слыхала?
– Много ты понимаешь. – Бабушка резко остановилась и развернулась к внуку. – Ну чего тебе еще?
На изгибе левой руки – толстенная пачка отсортированных газет, журналов и писем, на правом плече – брезентовая сумка с заказными письмами и бандеролями, на лацкане темно-синей форменной курточки – бросающийся в глаза значок «Почта» с гербом СССР, стилизованный двумя краями под марочную перфорацию.
Бабуля даже не запыхалась. Невысокая, по-девичьему стройная, русые волосы заколоты в хвостик, зима, между прочим, а она без головного убора.
– Ты чего на маршруте с голой головой? – не удержался я. – Менингит разыскиваешь?
Бабушка прыснула.
– Ай да внучок! Подержи… аккуратно только, не урони.
Сунула мне свою газетную пачку. Ого! Килограммов восемь, не меньше. Достала из почтовой сумки теплый головной платок с орнаментами цветов на белом фоне и по-крестьянски завязала его себе под подбородком.
– Так нормально?
– Нормально, – проворчал я. – Глаз да глаз за тобой нужен.
Мне восемь, бабуле – на сорок лет больше. Да только в прошлое меня унесло тогда, когда мне было уже сорок девять, и получается – все же я ее старше… на чуть-чуть. Так что…
– Ну, так какой тебе Татарин-то нужен?
Иногда мне кажется, что Суворов, который Александр Васильевич, был таким же, как моя бабуля, – секунды на месте не устоит. И такой же сухонький, невысокий, резкий в движениях. Холерики, что с них взять?
– Бабушка! Я же объясняю, мне не по национальности нужен татарин, а по прозвищу. Кличка, погремуха, погоняло, если можно так сказать…
Бабушка усмехнулась.
И сразу стало понятно, что прекрасно ей известно, что такое «погоняло». Она с шестнадцати лет – боевая медсестра. И не просто в каком-нибудь тыловом госпитале, а здесь, в этих суровых местах, где камень не выдерживал, крошился, а люди стояли насмерть.
– Вот всех, кого я назвала, и кличут Татарами. Это и есть их прозвище. Так кто тебе нужен-то?
Нормально? Где-то тут живет шкет, у которого с детского сада уже есть кличка!
Я задумался.
– Мама сказала, что кто-то из этих «татар» приходил к ней в школу на «урок мужества», он был сильно изуродован, и еще – любил выпить на шару у пивной бочки на Супруна.
– Так это Нарбеков. Точно. Который парализованный лежит. Ильшатом зовут. – Бабушка резко повернулась и зашагала вперед. – Догоняй, я тебе сейчас дом покажу, где он живет. Сестра за ним ухаживает. А я пенсию туда заношу каждый месяц. Здесь, на Буденного.
Парализованный?
Не особо мне подходит, если правда. Но объяснять это бабушке…
Ладно, прогуляемся.
– Бабуль, а когда у этого Нарбекова инсульт был? Давно?
– Мм, а вот, почитай, когда Василий родился. В том же году.
Значит, лет пять назад. Так-так-так. Приблизительно в это же время, по информации нашего сурового партизана, мелким ситом вылавливали бывших фашистских пособников. Интересное совпадение.
– Вон видишь домище серый? За забором в два моих роста?
– Так это же «дом с павлинами»!
Легендарный дворец неизвестного буржуина, из-за высокого забора которого по вечерам слышны кошмарные вопли чудесных восточных птиц. А некоторым счастливчикам иногда удается узреть и самих павлинов, когда те гуляют по открытой террасе на втором этаже строения. Редко, правда. Наверное, экзотических куриц в жилой сектор особо-то и не пускают. Я даже догадываюсь почему.
– Ага, с павлинами. А за ним – пристройка небольшая. Там в нише забора есть отдельный вход, большой дом номер одиннадцать, а тот – одиннадцать «б», отдельный адресат. Вот там как раз и живут брат и сестра Нарбековы.
– Бабуль, ты иди, не буду тебя больше от маршрута отвлекать. Я гляну тут…
– Не лазай только куда не следовает! Ключи вот возьми от квартиры. Я минут через сорок закончу и дома буду, чайник разогрей – торт будем кушать, твой любимый испекла, «Наполеон» из теста песочного.
– О, класс!
– Ага, класс да квас, «ищи три года нас».
– В смысле, здорово. Тортик…
– Погодь. Держи вот.
– Что это?
– А на что похоже?
Вообще-то… на наручные часы. Очень старенькие и внешне неприглядные. Есть подозрение, что сей агрегат еще с военной поры. Раритет.
– Это мне?
– Тебе, носи, внучик. Бегаешь с какими-то делами, а часов нет. Времени не знаешь. Непорядок. Эти часики сносу не знают, заводи только каждый день.
– Спасибо, бабуля.
– Ладно, ладно лизаться, нежности все ваши… телячьи. Все, побежала. Не шали тут.
И действительно чуть ли не бегом рванула по своему набитому маршруту.
Я внимательно рассмотрел часики.
Ничего себе подарочек!
Простенькие, лаконичные, все в царапинах и заусенцах. Корпус не круглый, а в форме эллипса с подрезанными верхушками. Я застегнул ремешок на левой руке. Явно не мужские, как раз мне по запястью. Есть даже секундная стрелка в таком же эллипсоидном окошке снизу циферблата. «ЗИФ», завод имени кого? Фрунзе? Скорей всего. Точно довоенные! Сероватая пластинка циферблата в нижней части по краю слегка испачкана рыжей ржавчиной. Так они промокали! И идут, «сносу не знают».
Ай да бабуля!
Посматривая краем глаза на подарок, я стал прогуливаться вдоль «павлиньего» забора.
Что у нас тут? Палисадник. Перед ним резной витиеватый заборчик, ошметки снега на высушенных останках декоративных цветов. Рядом – высоченное ореховое дерево, на голых ветвях которого виднеются несобранные грецкие орехи в подгнившей зеленой кожуре. Богато живут «павлинные» буржуи, харчами раскидываются.
За углом забора начинался спуск по склону – разбитая проселочная дорога с рваными каменными зубьями по обочине и россыпью щебня по руслу движения дождевых потоков. Забор идет по небольшой насыпи, а потом резко ныряет вниз и в сторону наискосок, с другой стороны тропинки – что-то типа балюстрады перед обрывом. Крутой склон густо затянут колючим крючковатым кустарником. За поворотом – стена уже с двух сторон, не такая монументальная и нарядная, как со стороны фасада, но тоже высокая. Жутковатый такой коридорчик получается, еще поворот, еще одно колено – и наконец становится видна страшненького вида обшарпанная деревянная дверь на старинных чугунных петлях. Прямо к полотну привинчен голубой почтовый ящик, белой краской намалевано «11-б», справа от двери есть даже кнопка звонка. Цивилизация, однако.
И что мне, собственно, нужно от парализованного ветерана?
Я потрогал ржавую ручку двери. Заперто. А как иначе? Позвонить? Наплесть чего-нибудь про пионеров-тимуровцев?
Неожиданно я заметил над дверной ручкой железный лепесток, торчащий из дверного отверстия, как раз под большой палец взрослого человека. Так это же рычажок для засова! Здесь, кстати, мода на такие «секретные» ноу-хау. И будет она актуальна вплоть до смутных времен, когда доверять кому попало станет и накладно, и опасно. А пока…
Я дернул за потайной рычаг. Не большим пальцем, потому как взрослого давления мне на него не обеспечить, а всей рукой.
Запор чавкнул, и дверь, скрипнув, стала отворяться вовнутрь.

Глава 20
К вам приходят малыши

Обычно от сильной боли люди, как правило, ТЕРЯЮТ сознание.
Обычные, нормальные люди. Среднестатистические.
Я же от боли… ОЧНУЛСЯ.
От сильной боли в затылочной части головы.
Просто тупые пульсирующие болевые ощущения в башке назойливо препятствовали мне безмятежно благоденствовать в комфортной зоне умиротворяющих сновидений, нечаянно посетивших меня в самом разгаре трудового дня. Из-за того, надо думать, что кто-то нехороший влепил мне со всего размаху доской-дюймовкой по затылку.
А я даже отчасти благодарен ему за доску.
За так называемый «твердый и плоский предмет», как бы сформулировал равнодушный ко всему живому патологоанатом, единственный человек в мире, который после собственной смерти опять поедет на работу. А ведь «предмет» мог оказаться и «острым», и «круглым», и «цилиндрическим», да что там – «кувалдообразным» или «обухоподобным», хотя… по-моему, таких определений в судебной медицине не бывает. Зато дырки в черепе от вышеуказанных вещей бывают просто замечательными. И легко квалифицируемыми. В моем же случае образовалась просто шишка. Гигантская, конечно, монструозная, но… все же шишка. Даже крови нет.
«Закрытая черепно-мозговая травма, – подсказало постепенно возвращающееся многомудрое сознание. – Да и сотрясеньице имеет место, куда без него? Судя по «вертолету» и ярко выраженным рвотным позывам». А еще оно, сознание, было в недоумении от случившегося веселого, надо полагать, нежданчика.
Или не очень веселого?
Ведь я же никого не трогал! Зла никому не желал.
Я просто зашел в помещение, где абсолютно никого не было. Даже парализованного ветерана не наблюдалось, хотя вот уж ему так точно деваться было некуда. Но темная, давно не убиравшаяся комнатка в приземистой халупе в дальнем углу захламленного дворика была совершенно пуста.
Надо сказать, что, когда я пересекал открытое пространство до намеченного строения, отметил на автомате некоторую климатическую аномалию – на большей части бетонного покрытия двора сохранилось снежное покрытие! Это тогда, когда практически во всем городе снег уже почти растаял, – достаточно тепло стало днем. А вот тут – снежок, однако. И обильное количество самых разнообразных следов на этом не во всех местах девственно-белом полотне. И, кстати, мужские следы, точнее, отпечатки обуви большого размера тоже присутствовали.
Что это? Парализованный ветеран гуляет на свежем воздухе?
Странно.
Засек я это дело на автопилоте и отложил пока полученную информацию на потом, так как услышал какие-то звуки в сооружении по курсу моего движения. Постукивания, будто кто-то на костылях ходит. Заглянул в низкое окошко, не увидел ничего через замызганные стекла и осторожно постучал в дверь.
Шарканье костылями, между прочим, прекратилось. Услышали меня, стало быть.
– Эй, хозяева! Войти можно? – стараясь не очень громко орать, спросил я. – Пионерская помощь на дому! Тимуровская акция «Марш добра, тепло души. К вам приходят малыши». Вот, я уже и пришел! Чего помочь-то надо? Дровишки наколю, водички принесу. Эй! Меня кто-нибудь слышит? Так как, я захожу?
Тишина в ответ.
Помощь, что ли, не нужна? Всем нужна помощь! И человеческое участие…
Я потянул дверь на себя. Открыто.
В прихожей тяжелый сумрак, света через оконце проникает катастрофически мало. Сразу перед входом – старинный кухонный стол с рассохшимися тумбами, рядом газовая плита, с другой стороны – зашмыганный ручник-умывальник и горы немытой посуды на табуретках. Справа еще одна дверь, внутренняя, ведущая, надо полагать, в спальные апартаменты.
– Хозяева! Я уже здесь! Внутри. Я зайду с вашего позволения?
Молчание – знак согласия.
Осторожно заглядываю в комнату – и опять никого! Стою в недоумении и пытаюсь сообразить – куда делся обещанный инвалид и сестра его, оказывающая брату милосердные услуги. И кто тут постукивал перед моим приходом? Может быть, кладовка есть какая-нибудь? Там прячемся?
«Три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я…»
Додумать не успел.
Потому что услышал позади себя тихий шорох. Развернуться и принести хозяевам свои извинения за нечаянный визит, наверное, было не суждено.
По причине ВСПЫШКИ СВЕРХНОВОЙ.
Гляди ж ты, даже телескопа не понадобилось, чтобы зафиксировать это редкое астрономическое явление. А потом мне почему-то стал сниться завораживающий ночной звездопад над живописно темнеющей грядой Сель-Бухры и кипенно-белые купола Крымской астрофизической обсерватории, жадно всасывающей своими рефлекторами драгоценный звездный блеск. По капле. И белеющий игрушечными домиками поселок Научный в густом темно-зеленом мраке лесов. Теплом и приветливом, словно бабушкина перина. Мм, как уютно и спокойно!
Райский сказочный уголок.
И все было бы замечательно, если только… что-то мешает, что-то не дает до конца насладиться волшебством этой ночной феерии. Что-то… болит. У меня что, болит что-то там?
Доктор, а что у меня болит?
Черт, и так сильно! Как же у меня трещит башка! Как не моя, не родная…
Я с трудом разлепил веки и попытался сфокусировать зрение.
Что это? Что за стальная труба, тускло мерцающая в душной и пахнущей мышами полутьме? Телескоп?
Какой, блин, к чертям телескоп, астроном ты больной на голову?
Это же ножка кровати.
Прямо у меня перед носом. А сам я лежу на грязном полу в позе «обними землю-матушку» и пускаю слюни на обшарпанные половые доски.
Я с шумом втянул в себя излишки жидкости и оторвался от грунта, уселся прямо на полу, прислонившись спиной к кровати. С возвращением сознания возвращался и фактажный массив собранной прежде информации. В прямой хронологической последовательности – от сломанных санок с рейкой в заднице до последнего шороха за спиной.
Да-да, в финале информационного ряда точно был шорох за спиной, а потом и вспышка…
Я ощупал затылок – выпуклость. Шишка. Нет, не так – о-очень большая шишка. Вспышка-шишка, смешно. Я скосил взгляд чуть в сторону, чуть не взвыв от очередного приступа головной боли, и… вот же она – доска, дюймовка, которой, скорей всего, мне и зажгли сверхновую звезду в затылочных долях головного мозга.
Вот тогда и пришел на ум патологоанатом и некоторые всполохи благодарности к неизвестному злоумышленнику, который, по всей видимости, таким своеобразным способом пожалел ребенка. Не пробил ему башку окончательно, душа-человек. Да он практически жизнь мне спас!
Я скрипнул зубами от очередного прилива не самых приятных ощущений.
И, кстати, последние крохи благодарности вмиг куда-то испарились.
Какая же это… личность с низкой социальной ответственностью… меня так доской приложила? Меня, ребенка несмышленого! Что за больной… сын собачей самки? Этот инвалид, как его, Нарбеков, он на голову, что ли, инвалид? Он сумасшедший? Маньяк? Я чего такого ему сделал? По официальной версии – вообще помочь хотел! Пионерская акция – вам не шутки!
А вот интересно, эта хитросделанная эрзац-принцесса Диана меня именно об этом предупреждала? Ведь Нарбеков реально мог меня грохнуть!
Я, кряхтя и покачиваясь, встал на ноги и уцепился рукой за спинку кровати, чтобы случайно не вернуться к половым доскам. Голова болела, зато прекратило дергать в мозгах. Видимо, заработало мое чудодейственное свойство регенеративного восстановления. Ну да, даже головная боль заметно таяла на глазах.
И то хлеб.
Ну, раз не убили… займемся делом.
Что у нас тут? Я несколько раз глубоко вздохнул и огляделся.
А тут ничего и не поменялось с довспышечного времени. Даже следов человека, перенесшего тяжелый инсульт, не усматривалось – ни тебе костылей, ни уток, ни капельниц. Две панцирных кровати-полуторки хоть и неаккуратно, но заправлены. И, между прочим, завалов медицинских пузырьков да склянок мною тоже обнаружено не было. По крайней мере, при поверхностном осмотре.
Что же выходит?
Не живет здесь парализованный? Тип с популярной в этих местах кличкой Татарин – он что, симулянт? Не доверять собственной бабуле у меня оснований нет. Значит, на момент получения пенсии Нарбеков просто прикидывался больным? А сестра ему подыгрывала. Ну, как вариант. А как же медицина? Справки, анализы, освидетельствования всякие? С этим пока непонятно.
Я щелкнул выключателем, предварительно подставив старый, плохо оструганный табурет к стенке и забравшись на него. А свет-то есть! Почему-то мне казалось, что в эти трущобы даже электричество пока еще не провели. Глупость, конечно, двадцатый век на исходе третьей четверти.
Не спрыгивая вниз, я оглядел помещение сверху. Убогий интерьер людей, даже не нуждающихся, а которым тупо на себя наплевать. Для которых гораздо важнее раздобыть шкалик на халяву, чем лишний раз пыль смахнуть с серванта. Вон и пустая алкотара за шкафом. Собирают, значит, предприниматели хреновы.
А на самом шкафу, сверху, вижу чехол швейной машинки. У нас такая же дома. Немецкая, «Кехлер», по-моему. Именно за ней мать прячет от нас свою коллекцию иностранных монет.
Хмыкнув, я спрыгнул на пол и подтащил табурет к шкафу.
Прикол!
Здесь тоже, как и в нашей квартире, заныканы какие-то коробки и жестянки! Типовой советский схрон. Тут что, живет брат-нумизмат? Посмотрим. Я аккуратно в три приема перетащил все найденное хозяйство на круглый стол в центре комнаты. Так, здесь в картонной коробке нитки, лоскуты, пуговицы и прочий швейный хлам, в другом похожем хранилище – различный мелкий слесарный инвентарь россыпью, в плачевном состоянии, надо сказать. Аккуратисты и педанты так со своими инструментами не поступают!
А что в этой жестянке из-под монпансье?
О! Да я почти угадал с нумизматом: значки какие-то, дешевые медальки, пара-тройка рублей юбилейных, еще какой-то мелкий хлам и… что-то увесистое, завернутое в зеленую суконку. Я дернул за ткань – и на грязную скатерть с тяжелым стуком шлепнулся какой-то крупный значок, тускло блеснув старинной бронзой в свете электрической лампочки.
Я взял находку и поднес ее ближе к глазам.
И почувствовал, будто земельным холодом потянуло где-то внутри сознания.
Потому что первое, на что упал мой взгляд, – это «зонненрад», «солнечная свастика», отчеканенная на гарде вертикально изображенного кинжала в венце из дубовых листьев. Кинжала, острие которого торчит из человеческого черепа, а вокруг лезвия – змеиный комок жутковатого вида, пятиголовая гидра.
И… я знаю, как историк, что это за штуковина.
Доводилось, знаете ли, и раньше в руках держать подобные железки.
Это одна из фашистских наград времен Великой Отечественной.
И называется она… «За отличие в борьбе с партизанами».
Вон оно как выходит!
И… кажется, кое-что начинает срастаться.

Глава 21
Юпитер шутит

– Почему один туда поперся?
Фу, как грубо, а ведь наш Шеф беззастенчиво считает себя интеллектуалом!
– Отвечай.
Пятый говорил тихо, медленно и сквозь зубы. Так, наверное, пролетариат должен разговаривать с буржуазией – грозно и с плохо скрываемым раздражением. Чтобы не сказать – с ненавистью…
Я легкомысленно пожал плечами:
– Откуда же я знал, что так получится? Наобум и в десятку? «Ведь согласитесь, какая прелесть, не глядя в яблочко попасть, почти не целясь». Стихи, между прочим, песня без малого…
Шеф очень внимательно на меня посмотрел, непроизвольно постукивая по столешнице торцом карандаша. «Попочкой», как говорит Ирина: «Если держишь карандаш прямым захватом, бей «носиком», а не… «попочкой», понял?» О женщины…
– «Прелесть», говоришь? «В яблочко»?
Сергей Владимирович перестал стучать по столу, коротко глянул на карандаш и проверил указательным пальцем остроту заточенного грифеля. «Носик» потрогал. Надеюсь, тоже непроизвольно.
Я вздохнул. Подчеркнуто виновато и даже с легким надрывом на выдохе.
– Ошибочка вышла, Сергей Владимирович, признаю́. Хотел просто оглядеться, обстановочку прикинуть. Вообще думал, что все это фуфло! Левая инфа была по всем признакам: что-то там моя мама смутно вспомнила по своим школьным годам, какой-то Татарин, то ли воевал, то ли не воевал. Говорю же, все неточно, все приблизительно. Курам на смех!
Вру, конечно. Не думал я про фуфло. Все с точностью до наоборот – знал, а точнее, чувствовал, что цель моего поиска где-то рядом. И это несмотря на обилие «татарских» тезок в тех краях.
Кстати, интересный факт – этот жилой массив изношенных домиков, экзотически цепляющихся за крутой склон балки, родоначальницы длиннющей Южной бухты, старше самого города! Да-да. Это – бывшая татарская деревушка Ак-яр, «Белый берег», и жил тут народ задолго до прибытия на местные крутые склоны суворовских гренадеров. Отсюда, видимо, и татарские мотивы в прозвищах.
Но, думаю, начальнику это не интересно.
Ведь не будешь же ему рассказывать, что меня на подозреваемого Татарина вывела сама Диана – загадочная дамочка с девятью жизнями. А может, даже и не с девятью, может быть, жизней у нее было гораздо больше. На порядок.
Опять же – грозный партизан-инструктор по фамилии Полищук поспособствовал моей избыточной активности. Уж больно все ровненько укладывалось в «татаринскую» версию. И, между прочим, уложилось – вот вам и доказательства: значок гитлеровский у Шефа на столе плюс шишка на моем затылке и, как ни крути, абсолютно ожидаемое исчезновение фигуранта из нашего поля зрения.
Все логично и объяснимо!
– Почему о наличии подозреваемого, пусть даже, как ты говоришь, «приблизительного», я узнаю́ в самую последнюю очередь? – не желает успокаиваться Шеф. – В комплекте с разбитой башкой у моего подчиненного? Несовершеннолетнего, между прочим. Почему, я спрашиваю?
Да, вот так по-взрослому со мной тут и разговаривают. На равных!
Аж сердце трепетом переполняется. И гордостью…
Можно даже сказать, что в данный отрезок времени и в данном конкретном месте – в кабинете Шефа – реализуется абсолютно справедливый и адекватный «начальственный пистон». Без поправок на прежние заслуги и мое наивное хлопанье детскими глазками.
Судя по всему, наш непрошибаемый Пятый просто испугался. За меня испугался, за целостность моей драгоценной шкурки. Отсюда и тон, и шипение сквозь зубы, что для него совершенно не свойственно.
Многолетний опыт военной службы подсказывает – кайся! И щедро сыпь пепел на провинившуюся голову. Только на свою, разумеется, не вздумай зацепить начальственные ланиты.
– Виноват, Сергей Владимирович, говорю же. Ну не просчитал варианты. Опять же темп не хотел терять, скорость…
– Скорость он не хотел терять. Это которая нужна при ловле блох? Или при поносе?
Шутит Юпитер, значит, уже и не сильно сердится. Такая вот своеобразная интерпретация небезызвестной аллегории. Модифицированная на злобу дня.
А раз божество гневаться прекращает, следовательно, настало время для разговора по существу. Действительно, хватит уже плескать словесами из пустого в порожнее. Думаю, пора уже подкинуть Шефу одну «вкусную» идейку, дабы избавить его наконец от необходимости терзать мою и без того израненную… хотел сказать «плоть», но пока страдала только совесть.
– Не все так грустно, товарищ подполковник. Не все! Значок этот, – кивнул я на стол с деловым видом, будто и не было никакого разноса, – «За борьбу с партизанами», ведь это очень серьезная зацепка.
– Почему? – тут же насторожился Пятый. – Он же не номерной. И категория «бронзовая», самая низшая. Каждому десятому карателю цепляли.
– Каждому, да не каждому. И не с самого начала войны – только в сорок четвертом, за год с небольшим до окончательного разгрома. Значок же этот где-то в январе учредили, не так ли? А в мае Крым уже был освобожден, ровно за год до Победы. Так?
– Продолжай.
– Смотрите, даже для бронзовой версии нужно было не меньше двадцати дней непрерывно вести бои с партизанами. По статуту награды. А какие тут бои в Крыму? Особенно перед освобождением, когда значительная часть партизан уже была перебита. И огромное количество сидело за колючей проволокой в «Красном». Не без участия так называемого местного коренного населения, между прочим. Не было тут никаких боев с партизанами в последние месяцы оккупации.
– Ты хочешь сказать, что этот конкретный значок попал на полуостров уже после войны?
– Хочу. Но это только один из вариантов. Есть еще одна версия, и если она верна…
– Ты чего тянешь-то? Все, начальственный втык закончен, говори по существу!
То-то же.
Я деловито уселся за совещательный стол и стал вертеть в руках нашу находку.
– Награда могла прийти сюда задним числом. Так сказать, нашла героя. За прежние его кровавые заслуги.
– За реальные бои с партизанами?
– Ага. Или за карательные акции в оккупированных населенных пунктах. С особым старанием.
– Ну да. Допустим, а что это нам дает?
– Рассуждаем дальше. Что называется, реконструируем ситуацию: кто-то героический после трудов своих тяжких по истреблению ни в чем не повинных людей или же после напряженных лесных боев, скажем в Белоруссии или на Украине, был направлен в Крым. Я думаю, на реабилитацию. После ранения, как вариант. Ведь была же в вермахте такая тема? Была! Крым – он и в оккупации Крым: курорт, здравница и все такое. Так вот, допустим, этот кадр тут излечился и по какой-то причине так и остался здесь служить.
– К примеру, из-за изменений в категориях годности, – подхватил мою мысль начальник, – у него могли быть ограничения по здоровью после ранения. Увечья какие-нибудь незначительные.
– Ну да, – согласился я. – А как только учредили знак «За отличие…», этого заслуженного урода в числе первых номинантов показательно награждают перед строем ему подобных человекообразных. С оркестром и фанфарами. В целях, что называется, укрепления боевого духа. Фрицы всегда это любили. И практиковали почем зря, где надо и не надо.
– Любили, – повторил Шеф задумчиво. – Во всяком случае, твои фантазии объясняют ту трогательную сентиментальность, с которой Нарбеков хранил свою награду за швейной машинкой, рискуя быть засвеченным кем-либо из соседей.
– Ага. И, между прочим, вопрос: в каких подразделениях мог служить этот почетный каратель в Крыму? Правильно, в концлагере, где и содержался в свое время Кондратьев. И где они на беду убитого и познакомились. Сходится?
– Да уж, сходится. Только все это лишь предположения, – вздохнул Пятый и вновь потрогал кончик карандаша, – игра ума. Что же это все-таки дает нам практически?
– Вы меня удивляете, Сергей Владимирович! – Что-то я наглею, если честно, разнос, конечно, закончен, но ведь память-то еще свежа. – Я имею в виду, вы просто не до конца все просчитали в этом направлении. А я вот кое-что прикинул, время было. Не стоит сбрасывать со счетов немецкую педантичность…
– Архивы? – тут же вцепился начальник в мои намеки. – Думаешь, можно в немецких архивах отыскать списки награжденных?
– Думаю, что можно. Если они находятся в ГДР, а не в ФРГ, – все же чуток спустил я Шефа с небес на землю. – Капиталисты не станут помогать нам, как ни проси. У этих красавцев все бывшие каратели при деле, естественно, кого нам не удалось прищучить в свое время. Нам или израильтянам. Вся надежда на немецких товарищей из социалистического лагеря, вот эти обязательно помогут. Надо готовить запрос…
– Поучи еще… – проворчал Пятый, накручивая телефонный диск. – Давай двигай на базу. От Ирины чтобы ни на шаг, все действия совместны, все движения рука об руку, это понятно? Алло… Вениамин, зайди ко мне. Все, свободен. У врача чтобы появился, голову проверь. Вечером буду в спортзале, справку покажешь.
Ну да, ему уже не до меня. Новые перспективы приоткрылись, новый жар в… нужном месте. «Горит наш разум возмущенный…» имеется в виду.
– Понял я, понял. Разрешите идти. Товарищ под…
– Брысь отсюда… вун-дер-кинд. Не отсвечивай тут… фонарем своим заднего вида.
Можно и так.
Действительно, чего я тут путаюсь под ногами?
Какая же у нас все-таки суровая и стальная организация! О благодарностях или просто об элементарной человеческой признательности тут даже и слыхом не слыхивали.
– Не за что, – укоризненно проворчал я напоследок и шустро скрылся за дверью.
Очень быстро… на всякий пожарный.

А я не упрощаю, часом?
Червь сомнения настиг меня в коридоре Конторы, почти уже на выходе из здания. Плюс ко всему прочему неожиданно дернуло болью в затылке. К врачу все же надо зайти, прав начальник.
Так о чем это бишь я?
Ах да. Что-то больно скоропалительно я записал Татарина-Нарбекова в злопыхатели. Заочно. Видимо, прикладная доскотерапия все же сказалась на усилении предпочтения очевидных форм. Уж больно все на поверхности: нащупал кандидата на подозреваемого, получил по башке, и тут же, как результат, – пожалуйста, кандидатская степень сдана экстерном и подозреваемый записан в окончательные злодеи.
Не торопимся?
Вот хотя бы первая неувязка – зачем вообще неизвестный мерзавец ударил ребенка? Доской, напомню. Ведь смысла особого нет! Он что, всех зашедших к нему во двор детей лупит? Пусть даже и заявился я без спросу да сунул свой нос в чужое помещение. Ну, взял бы, к примеру, меня за ухо, проводил до ворот и… лети, мой дельтаплан. Бить-то зачем? С особой жестокостью и до астрономических глюков.
Странно? Странно.
Хотя… мало ли дураков да придурков на свете?
Здесь более чем уместно выражение «не всех война стороной обошла». Если Нарбеков тот, о ком мы думаем, от него всего можно ожидать.
Ведь чуть же не убил, зараза фашистская!
Значит, все же именно это и имела в виду волшебница Диана, когда предупреждала меня об опасности? А вот интересно, ее предсказание уже состоялось или нет? В смысле – можно ли мне дальше «копать» под злодея или опять нужно бояться? Надо будет спросить эту Кассандру при случае. Что-то мне подсказывает, что встречи еще будут, и они не за горами.
Я осторожно потрогал затылок. Шишка пульсировала, как частопроблесковый навигационный буй. Она там не светится, случайно, как изволило пошутить начальство?
Тяжелая выходная дверь неохотно поддалась моему малокилограммовому нажиму, и я с удовольствием вдохнул студеного зимнего воздуха. Ну как студеного – градусов плюс пять по Цельсию. Такая вот «холодина».
– Мальчик, ты чего без шапки?
Миловидная дамочка в модном коротком пальто с воротником из кролика мимоходом тронула мою голову пушистой варежкой и пошла себе дальше.
Я впился в ее спину глазами: не Диана, случайно? Да вроде нет. Эта полненькая, невысокая – не та масть.
Тьфу! Чего происходит-то? Мне что, теперь от всех женщин нужно шарахаться?
И кстати, а зачем мне, собственно, прятаться от Дианы? Наоборот, даже любопытно еще раз пообщаться.
Справа метрах в пяти на проезжей части скрипнули тормозные колодки – у самого бордюра останавливался «жигуль», «копейка» красного цвета. Торжество автомобильного минимализма. И символ роскоши советской действительности. Щелкнула и слегка отворилась передняя правая дверь. Я как завороженный подошел и заглянул в салон.
Ну да. Почему бы и нет?
Вздохнув обреченно, я открыл двери пошире и плюхнулся на жутко неудобное дерматиновое сидение.
– Здравствуйте, Диана Сергеевна.
– Добрый день, Виктор Анатольевич. В спортзал?
Все-то она знает!
– Куда ж еще? В спортзал, разумеется. Только не гоните, голова болит…
– Не нужно, не нужно искать ремень, Виктор Анатольевич, не ввели еще супостаты в качестве обязаловки. Безопасность я вам и так гарантирую.
Чего ей опять от меня надо?
А! Я же сам чего-то спросить у нее хотел…

Глава 22
Зачарованная пешка

Не пожелала Диана со мной задушевно разговаривать.
По крайней мере, пока вела машину.
На мои вопросы просто не отвечала. Банально отмалчивалась, странно поглядывая на меня во время нашей короткой поездки. Только губы покусывала, размышляя о чем-то о своем.
Потом нырнула на своем «жигуле» внаглую под запретный «кирпич», прокатила меня по пешеходной зоне Приморского бульвара и лихо тормознула у Дворца пионеров. У самых ступеней монументального крыльца с колоннадой.
– Убедился?
Я аж вздрогнул. Значит, разговаривать все же умеем?
– В чем это я должен убедиться?
– В том, что жизнь твоя висит на волоске и запросто может оборваться в совершенно пустяковой ситуации. Из-за упрямства. Из-за никому не нужных и бестолковых действий с твоей стороны.
И все? Вот именно для этого она меня и поджидала у Конторы?
Я вздохнул разочарованно:
– Диана Сергеевна! Я, конечно, изумлен безмерно вашей способностью предсказывать появление шишек на моем затылке, но, если честно, маловато мне одних ваших слов. И вообще… личность ваша, если быть до конца откровенным, вызывает скорее тревогу, чем спокойствие за мое светлое и безопасное будущее.
Во я завернул!
Женщина, сидящая за рулем, молчала и что-то напряженно обдумывала, глядя прямо перед собой. А мимо машины прогуливался беспечный народ, с легким недоумением посматривая на неположенное здесь транспортное средство.
Смешная девчонка лет пяти в пухлом красном пальтишке и вязаной шапочке пыталась даже приспособить ниточку от своего воздушного шара на радиатор «жигуля», за что тут же получила легкий нагоняй от мамаши, специально отставшей от многочисленной группы родственников, дефилирующих по Приморскому бульвару. Кончилось тем, что шарик вырвался на волю и, гонимый морским бризом, поскакал к одной из припорошенных снегом клумб. Все семейство экстренно развернулось и бросилось воодушевленно ловить воздушного мерзавца.
Я невольно прыснул. Как все же сильна во мне детская половина!
– Тебе нравится жить в этом времени? – неожиданно спросила меня Диана. – Конкретно в этой стране, среди этих вот людей, которые сейчас так азартно топчут газон на Приморском бульваре?
При чем тут…
Что это вообще за вопрос?
– Нравится мне все, – немного резковато ответил я, – и люди в том числе. Подумаешь, газон…
– А в девяностых – нравилось?
Я уставился на Диану. Нет, ну понятно – она эти девяностые тоже видела, и я так понял – не один раз. Только к чему она клонит?
– А в девяностых не нравилось! – Я чуть сбавил тон, но все равно прозвучало вызывающе. – Хотя это и была моя юность, мне тридцати тогда еще не было. Только все эти мои «золотые денечки» были потрачены на то, чтобы кусок хлеба достать для семьи, так как зарплату не давали по пять месяцев. Благо в воинской части можно было буханку у хлебореза выклянчить. Мне, офицеру! У сопливого солдатика, который оказался при харчах в столовой! А дома жена без работы и карапуз четырехлетний. Вот и крутись, как хочешь. Короче, дерьмовое было время, мадам, извиняюсь, конечно, за фекальное сравнение…
Семья все же поймала воздушный шарик, и все теперь дружно пытались успокоить безутешную девчулю. Девчуля оглушительно рыдала, так что было слышно даже нам в салоне при закрытых дверях. А еще она зачем-то тыкала пальчиком в наш радиатор.
– А что вы скажете, Виктор Анатольевич, на то, что чисто теоретически существует шанс избежать развала страны в девяносто первом году? – Диана наконец-то повернула голову и внимательно посмотрела мне в лицо. – И шанс этот может оказаться в ваших руках.
Я опешил.
– В моих? А я тут вообще при чем?
– Ни при чем. Пока…
– Пока?
Что за бред? Что она тут исполняет?
– Невероятно звучит? – Диана усмехнулась. – А то, что я организовала ваш провал в детство, – это что, в порядке вещей? Это вы считаете вероятным?
– Кстати, о птичках, – экстренно собирал я мысли в кучу, – коли пошел такой вот разговор, не хотите ли меня просветить уже – как вообще все это возможно? Что значит «организовала ваш провал в детство»?
– Не знаю, – легкомысленно отмахнулась Диана, – я вообще не представляю механизма этих явлений. Мне достаточно лишь сформулировать в голове идею, конкретную цель, и я уже знаю, что в одном из перерождений нужно угнать автомобиль «москвич» желтого цвета, фургон, самой надеть зеленый комбез и в нужном месте боднуть радиатором нужного первоклашку. И он окажется именно тем человеком, на которого я положила глаз в две тысячи пятнадцатом году.
У меня отвалилась челюсть:
– Так просто?
– Ну да. Представь, что ты, скажем, футболист, и тебе нужно пробить штрафной удар. Перед тобой – мяч и ворота. Разве думаешь ты, с какой ноги начнешь бег, сколько шагов до мяча и сколько травинок пригнутся под твоими подошвами?
– Вообще-то… если откинуть травинки, все остальное некоторые профессионалы просчитывают – и толчковую ногу, и количество шагов…
– А некоторые даже и не задумываются, – легко перебила меня Диана, – такие, как я, например. Просто бьют по мячу, целясь в девятку. Если хороший игрок – попадешь куда нужно, если плохой – в лучшем случае штанга или перекладина. Так вот я – очень хороший игрок!
– Кто бы сомневался… А что значит выражение «в одном из перерождений»?
Диана поджала губы и слегка покачала головой:
– Нельзя мне тебе все рассказывать. Это я тоже отчетливо чувствую.
– Но как? Как вы это можете чувствовать?
– Не знаю…
Мне захотелось дать ей по затылку. Можно и доской-дюймовкой…
– Послушайте, Диана Сергеевна. Вы только что сватали меня на прогрессорскую деятельность – на «святую миссию» сохранения в целости и сохранности Советского нашего всеми любимого Союза! И вы говорите мне «не знаю»?
– Да, говорю. Потому что я действительно не знаю, откуда это все берется.
– Но… как после этого прикажете мне вообще вас всерьез воспринимать?
Диана просто пожала плечами.
Как девчонка! Как та самая рева-корова с шариками на Приморском.
Только вот… другого уровня. Уровня «Бог»!
По лобовому стеклу машины гулко сыпануло снежной крупой. «Заряд с моря прилетел», – машинально отметил я. Погода начинала постепенно портиться, налетели какие-то косматые тучки темно-серого цвета, ветер погнал по бульвару редкие мокрые листья платана.
– А ты Полинку помнишь? – вдруг спросила меня Диана. – Ту самую смешную девчонку, внутри которой пряталась бабушка в сто лет?
– Еще бы я ее забыл, – проворчал я.
Целая эпопея была прошлым летом с этой Полинкой.
Диана почему-то улыбнулась, будто вспомнила что-то приятное для себя:
– Ведь она проживала свое третье перерождение, не так ли?
– Ну, так.
– И умела прыгать в реальности на двое суток назад, она должна была тебе это рассказать.
– Ага. Рассказала. Прыгать-то она, конечно, умела. Только через свое собственное самоубийство, – напомнил я мрачно. – Темпоральный суицид. Именно так она и ушла… из моей версии бытия.
– «Версия бытия»! Умеешь ты красиво формулировать, – усмехнулась Диана. – Никак замполитом был в прошлой жизни?
– А то вы не знаете?
– Знаю. Конечно, знаю. А вот ты, замполит, можешь предположить, какое свойство приобретет твоя подружка Полина при четвертом перерождении? Или при пятом, при десятом?
Ах, вот оно в чем дело!
Значит, так все это работает: прожил очередную жизнь – получил бонус, прожил вторую – новый «скилл», третью – еще одна «абилка» до кучи, и так далее, до бесконечности!
– Бог с ней, с Полинкой. – Я развернулся всем корпусом и уставился на Диану. – Тут, сдается мне, дела поинтереснее! А у вас сколько таких перерождений, девушка? Не поделитесь секретом?
Женщина рассмеялась легко и беззаботно. Только что ведь букой сидела, губки покусывала, теперь ржет, как лошадь английская…
– Не поделюсь, Витя. Честное слово, не могу.
– Мне послышалось? Про «честное слово»?
Вновь смеется.
– Одно скажу, – успокаиваясь, сделала она мне одолжение, – в числе прочего я научилась самостоятельно управлять собственными перерождениями. Без привязки к конечной и стартовой точкам процесса. И «москвич» мне теперь не нужен в качестве катализатора. Давно уже. А вариантная цепочка моих появлений в этой реальности может корректно вписываться в твой одиночный жизненный цикл. В смысле – ты меня помнишь, а окружающие как будто и не видели. Коротенькое мини-перерождение в рамках твоего персонального течения времени.
Я слегка потряс головой.
– Это… как с Агриппиной? Там, в классе. И газету вы подменили?
– Ну, вот видишь, все ты понимаешь в целом правильно. Только не газету я подменила, а реальность, в которой некий корреспондент написал кое-что лишнее в своем очерке про убийство на улице Эстонской. Его нужные товарищи просто поправили, чтобы не заблуждался. А детали… не нужны тебе детали.
– Почему? – уцепился я, хотя что-то такое смутно стал осознавать. – Почему вас так беспокоит, что мне станут известны детали? И почему вы, принцесса Диана, желаете поставить именно на меня? На темную и необъезженную лошадку? Вы! Почти всесильное создание. Вы сами почему не сделаете того, чего хотите добиться от меня в конечном итоге?
И тут беседа прервалась.
Мне даже на миг показалось, что Диана выскальзывает, как я выразился, из моего варианта бытия, чтобы продемонстрировать свое могущество во времени, но… она просто замолчала. И замкнулась.
Ответ был где-то рядом.
Он рвался наружу, он вопил о своей грандиозности и простоте. И он сам себя отрицал. Вся суть была в этом парадоксе – нельзя было Диане отвечать на мой вопрос! Исчезла бы основная суть, главное содержание, из-за которого она, человеко-Бог, вообще связалась со мной.
Нельзя пешке обладать знанием ферзя, иначе перестанет она быть пешкой, станет на какой-то малюсенький шажочек ближе к королю, преобразится в ладью, в коня, в кого угодно, только не в новую пешку. И… потеряет свое волшебное качество – способность при определенных обстоятельствах превращаться в сильнейшую фигуру всего действа!
Ради чего все это и было затеяно, по всей видимости.
– Ну ладно, – сжалился я. – Вопрос снимается. Я так я, вам виднее. Так что мне дальше-то делать?
Диана не отвечала.
Еще один снежный заряд гулко прошелся по крыше и лобовому стеклу автомобиля. Этот был чуть продолжительней. И громче. Порыв ветра ощутимо качнул машину, из-под верхней кромки стекла потянуло холодом – не до конца поднято. Я дернул за «кривулину» на дверце, сквозняк прекратился.
– Я не знаю, – еле слышно произнесла Диана. – Ты ведь понял, что, кроме всего прочего, я могу чувствовать варианты грядущей реальности. Это как… запутанная рыбацкая сеть, переплетенные нити, да… не суть.
– И что? – решил я ее подтолкнуть чуток: тянет, понимаешь, кота за хвост.
– И… в одной из реальностей твоя нить… как бы рвется. Если ты очень близко подходишь к разоблачению очень страшного человека…
– Того, кто убил Кондратьева с семьей?
– Да. Только…
Снежная крупа замолотила по крыше уже на постоянной основе. В машине стало реально холодно. Я поежился.
– Диана Сергеевна, але! Я здесь, не пропадайте!
– Да-да, я понимаю, что мои сомнения выглядят странно. Только уровень твоей информированности становится критически опасным. Видишь ли, настоящая смерть тебе не страшна. Ты просто вновь окажешься под колесами того самого «москвича», у той же самой четырнадцатой школы. Только за рулем уже буду не я. Не знаю, кто там вообще будет. И во что обернется твое третье перерождение. Главное, что для меня ты будешь потерян.
– Вон оно как! – Я действительно был поражен свалившейся на меня информацией. – И мне приоткроется возможность скакать по временной дистанции, именуемой жизнью?
– Не знаю! – почему-то на этот раз раздраженно ответила Диана. – Вообще не знаю, что с тобой будет. Может быть, у тебя ухо на лбу вырастет, и хорошо, если только ухо…
– Спасибо, конечно, за заботу…
– Не обижайся. Ты не представляешь, насколько все это серьезно! И сколько сил потрачено, чтобы вывести тебя на эту финишную прямую. Ты же понял, что не могу я тебе все рассказать полностью!
– Ладно, – сказал я, – в общих чертах вся эта фантасмагория становится ощутимо выпуклой. Плоские непонятки приобретают очертания три-дэ. В смысле, понятнее они не стали, но масштаб катастрофы становится осязаем.
– Спасибо, – шепнула Диана. – За понимание…
– Не булькает ваше «спасибо», уважаемая английская принцесса. И страшилки ваши по поводу камышловского душегуба должного трепета у меня так и не вызвали.
– Понимаю.
– И, кстати, я хотел спросить – это именно он меня доской приголубил? Это… Нарбеков?
Диана беспомощно улыбнулась.
– Ты действительно меня перехитрить хочешь?
– А что, может получиться?
– Не может, даже и не надейся. – Диана устало потерла виски. – А вот ударил тебя действительно убийца. И бил он тебя на поражение, без оглядки на возраст. Убить хотел. Откуда он мог знать, что у нашего брата, ну или у сестры, при перерождении физиологическая регенерация тканей ускоряется на порядок. Живучесть, так сказать, повышенная.
Вот сейчас мне стало по-настоящему жутко.
Смогла все-таки напугать ребенка вековая старушка Диана.
– Так… это Татарин был или нет? Чего вы меня томите?
Неожиданно Диана весело прыснула, потом протянула руку и потрогала мою шишку на затылке.
– Уменьшается… фонарь твой, я же говорила.
– Вы не ответили.
– А ты, я смотрю, никогда не отступаешь? Даже когда страшно…
– Особенно когда страшно. Так Татарин или нет?
– Может быть, Татарин, а может быть, и нет, – эхом отозвалась «девочка уровня Бог». – Это совершенно не принципиально. Ты ведь все равно будешь копать, как бульдозер. И все равно это окончится плохо, как я это и продолжаю чувствовать. Ничто в моих ощущениях не меняется.
– Да я понял, понял. Могу погибнуть, и все дела.
– Ты забыл – погибнешь или ты, или кто-то из твоего окружения.
Я замер. Вот про это я действительно забыл.
– А кто именно… из окружения, не скажешь? – Беспомощная попытка расколоть утес снежинкой.
– Не скажу, – вздохнула Диана. – Не могу. А теперь уже и не хочу, упрямый ты… мальчик.
– И на том, что называется, благодарствуем, загадочная вы… девочка.
– Беги давай в свой спортзал. Пора уже. Да и у меня еще дела есть, как это ни странно.
Она потрепала меня по волосам, стараясь не задеть затылок.
– Ой, не надо этих нежностей, гражданка-англичанка. Запугает сначала, потом ластится…
– Ну, не буду, не буду.
– Жди меня с победой. – Я открыл дверцу машины и спрыгнул с высокого кресла на асфальт. – Враг будет разбит.
– Даже ни на секунду не сомневалась.
– Как и я, собственно. «Мы сломим им голову»!
– А это вообще бесспорно!
Ее не переговорить.
Я молча махнул рукой и побежал вверх по ступеням ко входу во Дворец пионеров.
Чудны дела твои, Господи!

Глава 23
Можете звать меня «совком»

Семью, в которой я рос, трудно назвать богатой.
Да-да, у нас были те самые пресловутые трудности «от зарплаты до зарплаты», самодельные игрушки на елку и книжки в подарок. Стоит, наверное, вспомнить еще и рисунки подкрашенной зубной пастой на оконных стеклах перед Новым годом – зайчики, снежинки и всякая другая празднично-слащавая муть. Такие инсталляции богатенькие граждане того времени не практиковали, это был удел детворы среднего и низшего достатка, ну и пусть! Зато я с младых ногтей прекрасно понимал, что, во-первых, таких вот не очень зажиточных семей, как мы, – миллионы и расту я равным среди равных. А во-вторых – что другой семьи, как и другой страны, мне и не надо! «И даром не надь, и с деньгами не надь». Потому что лично я и те самые миллионы рядом со мной были по-настоящему СЧАСТЛИВЫ.
Теплое и давно забытое ощущение.
Впрочем, а почему, собственно, забытое?
Вовсе и нет!
Помню как сейчас: май месяц, конец учебного года. Мне где-то около десяти, и я шагаю по городским пригоркам из центра города к себе домой. Кажется, из библиотеки, есть у нас такая – имени Гайдара, на площади Ушакова. Впереди – летние каникулы, за спиной остались надоевшие до оскомины эти мелкие школьные заботы и проблемы. И вот они передо мной – целых три месяца свободы, моря и солнца.
Три месяца! Невероятно.
Море, ты будешь каждый день рядом со мной! Ласковая бирюзовая прохлада с шуршащей под пенным прибоем мокрой галькой, раскаленным песком и мокрыми суровыми скалами до небес. Шипящие мидии на раскаленной жестянке и клешнявые крабы, запутавшиеся в сетке краболовки, тревожно попахивающей тухлой рыбой. И персики. И абрикосы. И виноград. И… много еще чего!
И это все будет моим!
Майское солнышко уже жарит вовсю – на небе ни облачка. Тропинка бежит вдоль буйных зарослей ромашки и куриной слепоты – запах такой, что голова кругом идет. Вокруг цветов летают пчелы, под ногами прыгают кузнечики. Я забегаю на очередной взгорок, и справа открывается великолепный вид центрального городского холма в утренней дымке.
И вдруг…
Я в оцепенении падаю на удачно подвернувшуюся лавочку.
И замираю, потому что неосознанно боюсь вспугнуть неожиданно возникшее новое ощущение.
Это целое море, это океан, это просто вселенная счастья!
Я вдруг почувствовал, как на меня буквально обрушивается, сминает меня и корежит лавина неуправляемой радости. До звона в ушах. До слез и оцепенения. До бездумной неуправляемой эйфории, в какой-то момент отключающей способность мыслить адекватно.
Сможете ли вы такое представить? Надеюсь на это.
С того мгновения память о той вспышке осознания счастья я ношу с собой всю свою жизнь. В качестве эталона. В качестве платиново-иридиевого мерила всего сущего, данного мне судьбой в ощущениях. Такой необъяснимой радости и острого чувства сопричастности с мировой гармонией я не испытывал больше никогда! Видимо, уже и не испытаю. Это чувство было просто невыносимо огромным для моих десяти лет. Неподъемным. Незаслуженно грандиозным. И оно все принадлежало лишь мне.
Унести бы только этакий воз радости!
Так и сидел я тогда на лавочке битый час, любуясь городом и просто купаясь в этом невероятном ощущении счастья. Рискуя очередной раз огрести от матери люлей за несанкционированное опоздание к обеду.
Скажете, сумасшедший мальчик? Может быть, может быть…
Да, сейчас я ассоциирую те волшебные эмоции не только с фактором своего беззаботного малолетства, но и с тем окружением, в которое был погружен для полного ощущения себя счастливым. С обществом, со страной. С развиты́м, не к ночи будет упомянут, социализмом, коим пугают сейчас детей интеллектуалы-демократы.
Можете звать меня «совком». Не обижусь…
Мне скажут: «Сам же плевался по поводу «элитной» школы для советской знати».
Да, плевался. И еще могу назвать с десяток червоточин советской действительности, которые не просто бросались в глаза, они там жили на долговременной основе в форме закостенелых бревен! А кто сказал, что все тут идеально? Что счастье изливается на наши головы ровным и безукоризненным потоком? Манной небесной?
Вовсе нет!
Не все тут хорошо. Тут вам не лубочная картинка и не молочные реки с кисельными берегами. Только одно дело – пристально и целенаправленно изыскивать вокруг себя коварные изъяны, и другое – расти и взрослеть в ощущениях спокойствия и благополучия в масштабах целого государства.
Образно говоря, нужно для себя решить, что лучше – бочка меда с каплей дегтя или, наоборот, бочка дегтя с жалкими слезами меда в виде всевозможных продвинутых гаджетов, а также личного автомобиля-иномарки в придачу? Ответ на этот вопрос только на первый взгляд кажется очевидным. На самом деле он ох как непрост!
В нашем современном «сверхпродвинутом» обществе выпестовано уже несколько поколений эгоцентристов, не представляющих себя людьми без привычного айфона в потной ладошке. Не суть, что вокруг деготь и он слегка попахивает, – это дело привычки. А те несчастные, кто помнит «бочку меда» и может отличить деготь от сладкого нектара, постепенно уходят, вымирают, так и не оценив сполна по достоинству коварных прелестей вновь приобретенного капитализма. Таким вот естественным образом мы и имеем в нашей многострадальной стране в начале двадцать первого века то самое «наоборот» из вышеуказанной дилеммы, спорь ты или не спорь по этому парадоксальному поводу.
И вот вокруг уже все белое постепенно чернеет, а темное положено считать не таким уже и темным. Пусть даже и виртуально. Спасибо вам, коварные «о́кна Овертона»!
Плохо. И грустно, девочки.
А что, если эту махину безысходности действительно можно повернуть вспять, как намекала фантастическая Диана? Что, если существует хотя бы один шанс из тысячи сохранить мою страну в целости и сохранности?
Ну что ж, я готов.
«Всегда готов!»

– Наши люди в булочную на такси не ездят! – Ирина пристально рассматривала меня в ожидании объяснений. – Кто такая?
Диану, видимо, заметила на «Жигулях». Глазастая ты наша… кагэбэшница.
– Да так, пустяки! Знакомая это моя, с… Моссада, слыхала? Подбросила меня, понимаешь, с оказией. По дороге к израильскому резиденту. Все равно ей по пути.
– Ну-ну.
– А где Сан-Саныч? Почему не на татами, как обычно? Мне аж не по себе как-то.
– А он как раз с группой на обыске, часом, не того ли самого резидента шмонает? Куда подружка твоя поехала?
– Фи, мадмуазель. Ани ло мэви́н «шмо-на-ет». Я взагали не розумию, що це таке? Га?
– А серьезно, кто это тебя подвез? Дамочка такая… цветистая.
– Я бы сказал «пафосная», только у вас сейчас пока так не говорят. Эпоха, знаете ли, неподходящая. Та, не бери в голову, Ирина. Через полчаса ты ее и не вспомнишь. Гарантирую.
Ирина скептически покачала головой.
– Вообще-то на память я пока не жалуюсь.
– Не жалуешься? – прищурился я, рассматривая эту упрямицу. – Ну, давай поиграем.
Черкнул на обрывке газеты: «Дамочка на пафосе» и протянул бумажку Ирине.
– Что это, – заинтересовалась она.
– А это маркер. Зарубка для памяти. Узелок на твоем платочке. Ты, кстати, вообще платки носишь?
– У меня соплей гораздо меньше, чем у некоторых, – огрызнулась она, но бумажку взяла и опустила в карман своего нарядно-красного спортивного костюма.
А из другого кармана достала чистенький носовой платок и потрясла им у меня перед носом.
– Да понял я, понял, – усмехнулся я. – Не сомневался даже. Да и ты… умеешь быть убедительной. Ладно, проехали. Так ты говоришь, Козет с криминалистами работает?
– Ага. Логово твоего Татарина изучают под микроскопом. Я с ними сначала была, потом Пятый по рации меня сюда вытащил, тебя встречать. И впредь велел контролировать твою личность, между прочим! Ты что, вообще неуправляемый?
– Нормальный! – Я раздраженно плюхнулся на диванчик. – Контролеры хреновы. Пока друг друга пасти будем, злодей на дно уйдет, днем с огнем не сыщешь.
Ирина присела рядом.
– Сыщем, можешь не сомневаться. Тут еще такие дела. – Она пальцем осторожно потрогала мою шикарную шишку. – Болит?
Я в сердцах так мотнул головой, что действительно заболело. Точнее, сильнее стало болеть, да еще и задергало опять в затылке.
– Ничего у меня не болит! Украшение просто. Ботоксное.
– Какое-какое?
– Забей, – отмахнулся я. – Ты что-то там про какие-то дела говорила?
– Ну да, – переключилась Ирина. – По Кондратьеву есть информация. В городе он был за два дня до убийства. В центре.
– Так-так-так. И где конкретно?
– Конкретно – в павильоне Совета ветеранов, что на Матросском бульваре. Искал там председателя, подождал немного, не дождался и ушел. Ни с кем не разговаривал. Четверых установили, кто его там видел, их проверяют. И другие очевидцы вроде есть, ищем.
– Ага. Думаете, там он своего будущего убийцу встретил?
– Может быть.
Очень правдоподобная версия. Встретились случайно, узнали друг друга и разбежались озадаченные. Кондратьев – думать, не ошибся ли он, а злодей – готовить свою кровавую задумку.
– Послушай, Ирина, – вдруг вспомнил я, – а сумка с водкой на железнодорожной станции у Камышло́в в тот же день появилась?
– На следующее утро.
– Сходится…
Ведь мог же наш Татарин появиться в павильоне в тот момент, когда там ждал председателя Кондратьев?
Я озадаченно потрогал пульсирующий затылок.
Вообще-то не мог.
Очень маловероятно это. Ведь наш татарский недруг официально парализован. По крайней мере, для широкого круга заинтересованных и не очень лиц. С чего бы ему светить здоровыми органами в таком оживленном месте, как ветеранский клуб по интересам? Очень веская для этого должна быть причина.
Не сходится.
Или…
– А женщины там были? Ирина, эй! Возвращайся.
– Не дергай меня! – Девушка шлепнула меня по руке, которой я потряс ее за плечо. – Подумать не даешь. Какие женщины?
– Пожилые, блин! Я бы сказал «старушки», если бы мне самому, как ты знаешь, было бы лет так на тридцать поменьше.
– Да уж… знаю, Старичок. Я же сказала, наши сейчас проверяют, кто там был еще в павильоне. Установлено, что человек около пятнадцати в разное время заходили. Могли быть и женщины…
Сестра Татарина?
Которая, допустим, каким-то образом знала Кондратьева по прежним временам?
Почему нет?
Теперь вновь сходится. Со скрипом, правда…
И тут меня осенило!
– Слушай, Ирина! А кто сейчас проверяет этот павильон ветеранов? Конкретно?
Ирина прищурилась:
– Тебе зачем?
Подозрительные все такие стали! Шишка, между прочим, уже почти не болит. Если специально не прислушиваться.
– Ты слышала, как любимый политработник Сан-Саныча, лишивший его премии, что-то там рассказывал про архивы концлагеря «Красный»? Мол, списки персонала тащила в тайник спецгруппа СС, напоролись на партизан у Чертовой тропы, и документы в конечном итоге пропали. Или их специально кто-то спрятал под шумок.
– Ну, помню…
– Короче, есть идея! – торжественно произнес я, спрыгивая с дивана и направляясь к тумбочке, где хранились наши чайные принадлежности: литровая банка с самодельным бульбулятором из лезвий. – Давай, мать, покумекаем на пару. Идейка моя не на одну рюмку чая потянет.
– Заваривай!
– Бумажку, кстати, посмотри в своем правом кармане, – вспомнил я. – Чего там написано?
– Какую бумажку? Нет у меня ничего.
– Точно?
– Я что, похожа на сумасшедшую? Или на беспамятную?
– Нет-нет, что ты! Мне просто… показалось.
– Креститься надо…
Диана!
Молодец, Принцесса. Подсуетилась.
Ни одной мелочи не упустит.

Глава 24
Южные нравы

На следующий день в школе ко мне подошла одноклассница, Оля Хохулина. Спортсменка, комсомолка… в будущем, студентка там же будет когда-нибудь, а пока… просто симпатичная девчонка, по которой уже слегка подсыхают некоторые мои школьные братья по несчастью. Напомню – второй класс средней советской школы, от горшка… ну, пусть будет уже не два, а три вершка, всего ничего, тем не менее романтические предпочтения уже начинают выпукло откристаллизовываться.
Южные нравы!
– Караваев, ты же рядом с Первой городской живешь?
Я так понял, с больницей имеется в виду.
Олька всегда глотает «ненужные» слова, а еще, когда разговаривает с кем-то, слегка подергивает подбородком кверху, что некоторым пацанам кажется признаком гламурного высокомерия. Заманушкой, на которую грех не клюнуть. На самом деле это из-за акробатики: девчонок там вечно заставляют «держать осанку» и «задирать голову». Плюс внутренняя энергия, которая просто бушует в этом чертенке в юбке. Олька – типичный холерик, если можно с этими упрощенными лекалами лезть в измерения детской психики. И внешне похожа, кстати, на героиню из «Кавказской пленницы».
– Рядом с Первой городской, правильно, – подтвердил я, с удовольствием рассматривая еле заметные конопушки на миловидном курносом носике. – А тебе чего надо-то?
В этом возрасте с девчонками я просто обязан быть слегка грубоватым. Нужно казаться этаким мини-бруталом, иначе прилепится ярлык бабника, и прощай социальный статус. Надо заметить, что в восемь лет бабник – это не то, о чем вы подумали. Это… пока очень плохо. Лет так в восемнадцать-двадцать нормально будет, типа «Казанова», «ходок». А сейчас это просто – «каблук» по терминологии двадцать первого века. «Подъюбочник», «куклонос». Вежливость с девочками «кислотна», поэтому с ними надо использовать не вежливое «что», а грубое и заносчивое «чего». И тоже – подбородок вверх, в моем случае уже не так безобидно, как у Хохулиной.
Не я писал эти законы!
– Там Черешня лежит, у нее ключица в гипсе. – У Ольки слова не успевают за мыслью. – Ты мне не покажешь, где больница?
Я пожал плечами:
– Не вижу, почему бы благородному дону не сводить симпатичную сеньору туда, куда ей хочется.
Олькино лицо вдруг вспыхнуло, и она непроизвольно шагнула назад.
Блин, переборщил немного с куртуазностью.
Да, рановато еще для такой галантности, опять же про «кислотность» запамятовал. Толкнуть надо было или за косичку дернуть – их у Хохулиной целых две. Объясняйся теперь… за свое непотребное поведение.
– Все нормально, Оль. Конечно, покажу. Только мне после первого урока… на олимпиаду надо. По шахматам. Во Дворец пионеров.
– А у меня там тренировка в два, – пискнула Олька обрадованно, – в полчетвертого заканчивается.
О женщины! Вне всякой зависимости от возраста!
Как же это у них так получается? Пигалица в шесть с половиной раз моложе меня, а свой девчачий детский мат кавалеру уже влепила! Да так, что выход лишь один:
– Ну… тогда я тебя встречу… на крыльце Дворца, у колонн. Да прокатимся вместе в больницу. Ага?
– Ага!
Олька аж подпрыгнула от счастья, развернулась и тут же умчалась по своим неотложным девчоночьим делам. Перемена такая короткая!
Я вздохнул обреченно.
Все меня озадачивают, почему бы и Хохулиной не присоединиться? Теперь главное – не забыть бы про столь ответственное мероприятие и умудриться вписать его между погонями за фашистскими недобитками да сражениями с убийцами, короче, между фигней всякой пустяковой.
Вот навестить приболевшую одноклассницу – это святое!

Первый урок я дисциплинированно оттрубил от звонка до звонка и был на сегодня практически свободен от школьной обязаловки. Сразу из школы не ушел лишь потому, что задержался на перемене. Были на то причины. Как раз сегодня наши профи фантиковых баталий разыгрывали один из самых серьезных артефактов последнего месяца – черного «Пеперминта» с изображением пиратских рож и «Веселого Роджера». Моя детская составляющая была крайне заинтригована предстоящим действом, да и… не мешало бы полнее жить интересами коллектива, дабы не выделяться лишний раз.
А в этом сезоне фантики, то бишь обертки от жевательных резинок, – это серьезный аргумент для заболевания массовой и повальной филогамистикой. Если не собираешь эти цветастые бумажки, загадочно благоухающие неведомыми ароматами, – ты отсталый человек, дуб, ретроград и отщепенец. Поэтому даже у меня в ранце есть этот мусор в виде свернутых по особому правилу треугольников. Специально для социальной мимикрии. Для слияния со средой. А треугольники – это игровая форма. Именно таким образом фантики осуществляют свое движение по закромам новоявленных коллекционеров.
Как играют?
Да очень просто – фантик на ладонь, ближе к запястью, и пальцами надо шлепнуть снизу по подоконнику – первый пошел. Второй таким же макаром должен накрыть своим снарядом объект соперника. Накрыл – добыча, не накрыл – оба фантика на кону, и у первого появляются варианты: или отыграть свой, или накрыть чужой. А то и оба сразу, это уже высший уровень мастерства.
Короче, лажа это полная.
Но я, напомню, в свои полста с лишним прожитых лет нахожусь в теле ребенка и поэтому изредка вынужден ему потакать. Ключевое слово – «изредка».
Интересно, что через пару лет фантики уйдут в небытие, и коллекционная мода перекинется на сигаретные пачки. До трясучки, до потасовок за право первому обследовать ту или иную общественную урну. Потом будут бутылочные пробки, обязательно с картинками или надписями, еще лучше – с закрутками и загадочными иностранными логотипами. Это хозяйство, кстати, отлично подходит для игры в «пристенок», особенно когда с мелочью напряженка.
А потом… а потом мы просто уже вырастем.
Но это будет еще ой как не скоро.
Фантиковый матч оказался неинтересным, «Черный пират» остался у хозяина, а претенденты лишились «битков». В один прием. К тому же прозвенел звонок, и разочарованное общество потянулось в классные окопы для продолжения затяжных баталий изнуряющей войны за знания. Я же в свою очередь вприпрыжку поскакал к гардеробу на первый этаж – тоже своего рода маскировка. Степенно по школе ходить может только старшеклассник. Вроде такого, какого я увидел у входа в раздевалку, – долговязая сутулая личность класса так шестого или даже седьмого.
А почему он, кстати, не на уроке? Законы не писаны?
Я проскочил мимо прогульщика и вдруг наткнулся грудью на твердую длань.
– А ну, брысь отсюдова, мелочь, – процедил долговязый, покручивая в правой руке серый шарфик. – Кому сказал?
– Мне… пальто, – проблеял я, стараясь не вываливаться из образа. – Меня… с уроков отпустили.
– Ты не понял, что ли?
Старшеклассник перехватил шарфик в две руки и попытался накинуть мне его на шею. Я легко увернулся. Знаем эти приколы – набрасывают, а потом как мешок поднимают за спину. Держат, пока у жертвы в глазах не потемнеет. Как только терпила затихает, быстро отпускают. Главное в этом злодействе – придушить только слегка, не до смерти. А что, прецеденты были. Называется эта мерзость незатейливо – «подвесить барана» или «придушить соплю», а то и проще – «удавка».
Гадость и подлость из разряда тупой школьной дедовщины.
Не делайте так, дети!
Меня в прошлую мою школьную бытность пару раз так подлавливали. Неприятные, знаете ли, ощущения. Может быть, поэтому у меня сейчас кровь вместе с яростью бросилась в голову?
– Не понял я, это ты верно угадал. – Выпятив челюсть, я вызывающе рассматривал это сутулое недоразумение. – А ну-ка повтори еще раз, будь любезен. Только внятно!
– Чего?
И опять взмах серого шарфика. Теперь по более широкой амплитуде. Как неводом.
Ах, так?
Я крутанулся на месте, одновременно принимая «гибкую связь» на левое запястье, коротким взмахом мотнул на руку шарф для жесткости. Потом, не останавливаясь, плечом толкнул руку парня так, что на изломе он выпустил свое оружие из левой руки. А на правую, которой он продолжал держать шарфик, я до кучи накинул ему еще одну петельку, подхватив свободной рукой потерянный им конец. Так надежнее будет. Теперь агрессор с замотанной правой рукой вынужден был крутиться вместе со мной, но только по чуть дальней окружности, чем я, и по более неудобному маршруту, из-за чего на каком-то из поворотов его ноги уже просто не поспевали за плененной рукой, по пологой дуге закручивающейся к полу. Резко присев в скручивающуюся стойку «се-бу» (отдельная благодарность мягким стилям у-шу), я ускорил разворот, и агрессивное туловище, неловко изогнувшись надо мной, завалилось набок. Медленно и мягко, словно тонущий крейсер в спокойных водах. Да так неудобно упал, что правая спеленатая рука оказалась заломленной за спину, а левая крючком вытянулась за голову. Все правильно. Находясь сзади и придерживая выкрученную руку шарфом, я коленом нажал парню на правое плечо. Вот так, маленький, давай-ка с бочка на животик. Одновременно, сильнее натянув шарф, накинул вторую петлю на локоть левой руки, подтянул, используя принцип правильного приложения силы в системе рычагов и шарниров. Прием называется «соединить лопатки» – тоже очень неприятные ощущения из-за полной беспомощности верхних конечностей.
Так. Теперь для полной картины маслом в этом месте шарфик сдвинуть за локоть, а тут добавить петельку. И свободный конец в перехлест.
Ходзё-дзютцу, кто знает.
Все, принимайте грудничка.
– Ты… с-совсем, что ли?
О, заговорил наконец.
Крутился вместе со мной, между прочим, в полной тишине, соблюдая торжественное молчание. Гробовое, я бы сказал. Сопел только выразительно, осознавая, наверное, всю низость своего недопустимого поведения. И вообще, странный какой-то вопрос мне задан. «Совсем» – что? Охренел? Ошизел? Сдурел? «Совсем бессовестный»? А может, он светски интересуется: «Вы, сударь, СОВСЕМ уходите или на минутку всего нас оставляете?»
Впрочем, это я балуюсь. Чего тут гадать? Первое, конечно.
Парень вдруг грозно зарычал и задергался, пытаясь высвободить руки из пут.
Напрасные старания. «Связь» только сильнее затягивается. Японцы они что – дураки, что ли? Впрочем, клиент всегда прав – я на всякий случай заправил свободные кончики шарфа под натянутую ткань, «контрольки» сделал.
Наслаждайся, акача́н.
– Развяж-жи, – утробно пробубнил носом в пол бывший агрессор. – Кому сказал?
А! Я ошибся, наверное. Не бывший. А вовсе даже и настоящий. Борьба продолжается? «И вечный бой, покой нам только снится…»
Ты только не сдавайся!
Я перешагнул через «малыша с совмещенными лопатками» и зашел в помещение гардероба. У дальней вешалки на меня уставилась пара встревоженных глаз-бусинок. Они принадлежали второму кадру-старшекласснику, руки у которого были… по локоть в чужих карманах. Вон оно что!
«Крысы»!
Сообщаю тем, кто настолько счастлив, что не знает этого звериного явления в человеческой среде: «крысой» называется тот, кто ворует что-либо у товарищей или других близких людей. У своих, одним словом. Эти грызуны в человеческом обличье появились, наверное, еще во времена неандертальцев – куски мамонтятины «крысили» у соплеменников из общей кучи под покровом пещерного мрака. И исчезнет это явление, по всей видимости, еще очень не скоро. К великому моему сожалению. Слаб человек!
Между прочим, в нашей элитной школе «крысятничество» – широко распространенный и достаточно серьезный бич. Официально считается недопустимым оставлять что-либо ценное в карманах верхней одежды, если та вывешивается в гардеробе, – все исчезает с завидной стабильностью.
Теперь мне понятно как.
Точнее, понятно-то и раньше было. Явление теперь просто персонализировалось.
Я снял с вешалки свое пальто, вытащил из рукава шапку с шарфом, не торопясь надел все это хозяйство и застегнулся на все пуговицы. Потом только повернулся к замершему неподалеку человеко-крысу:
– Я запомнил тебя, родной. Хорошо запомнил. Ты вот что… не надо больше «крысятничать», нехорошо это. Если хоть кто-нибудь впредь пожалуется на пропажу из карманов – не я тебя найду, директриса найдет. Честно предупреждаю – заложу с потрохами.
– Слышь, ты, шкет…
Вот почему они всегда интеллигентное обращение воспринимают как слабость? Как на разных языках разговариваем. Ладно, мне нетрудно и сменить стиль разговора.
– Рот закрой, крыса! Вообще захлопнись! Ты чего быкуешь тут? Толковища хочешь? Подумай, прежде чем пасть раскрывать!
Я почти не рисковал, совершая этот несоразмерный наезд.
Те, кто мелочь по карманам тырит, особой храбростью не отличаются. К тому же «крыса» в угол пока не загнана, и компромисс ей был предложен. На выбор. Повышая голос и градус общения, я просто возвращал запутавшемуся человеку на место его собственные мозги, потому что упомянутое мною «толковище» – это известная среди школьного хулиганства процедура. И означает она разбор той или иной проблемы на уровне десятиклассников. Не меньше! Это почти наверняка неприятно, а иногда бывает даже и больно… местами. До «крысеныша» должно дойти. В противном случае постоять за себя я смогу, несмотря на разницу в возрасте. И эта уверенность отчетливо звучит в моем голосе. А у крыс, как правило, очень тонкий слух. На удивление.
Стоит, не вякает.
– Дружку своему помоги, – буркнул я напоследок. – Он там за дверью загорает… в шарфике. И слова мои про директрису передай, когда дергаться перестанет.
Экие паршивцы! Неистребимое вороватое семя.
А ведь…
Так-так-так.
Я даже слегка сбавил шаг на выходе из школы.
Точно! Осенило. Наши школьные воришки натолкнули меня на одну интересную мысль. Это может и выгореть. Теперь в наш с Ириной план, который касается пропавших архивов из концлагеря, нужно срочно внести уточняющие коррективы.
Ай да крысята!
Это вы меня вовремя подловили…

Глава 25
Главное слово

– А ты оказался прав, Старичок. Стоит признать.
У нашего начальника есть три эмоциональных фона: обычный, его можно назвать повседневным, деловой – это ускоренная версия повседневного – и расслабленный. Третий вариант, как вы, наверное, уже догадались, диаметрально противоположен второму. Версия замедленная. Вплоть до метаболических процессов в организме.
Обратите внимание, я не назвал ни радости, ни гнева, ни страха, ни всякой прочей человеческой эмоции. Знаете почему? А потому что у Шефа их нет. Сергей Владимирович – это брусок дубовый. Кирпичный столбик под фундамент нашей боевой организации. Металлическая стружка, слетевшая по недоразумению с памятника «железного Феликса». Начальник – предмет зависти флотилии арктических айсбергов, которые когда-нибудь да растают, рано или поздно. А вот Шеф не растает никогда! И не надейтесь, враги социалистического Отечества.
По идее, вместе со словами, произнесенными в мой адрес, Шеф должен бы лучиться, как минимум, чувством глубокого удовлетворения от нежданной правоты своего подчиненного. Ан нет, фон номер три – только легкая расслабленность в чреслах, заметная лишь по некоторой речевой заторможенности.
Говорю же, метаболизм.
– Немцы отозвались? – догадался я, проходя мимо татами и усаживаясь на излюбленный диванчик в углу спортзала. – Что-то быстро очень, суток не прошло…
– Есть данные о награжденном, – стал переключаться начальник со своей третьей ипостаси на первую, проигнорировав, между прочим, мое последнее замечание. – Угадал ты. Почти во всем попал где-то около «яблочка».
– Около?
– Очень близко.
– Ну. Я слушаю. У вас что-то увертюра затягивается, Сергей Владимирович.
Я уже говорил, что мне иногда дозволяется дерзить некоторым образом?
Шеф еле заметно поморщился половиной лица, но педалировать не стал.
– Значит, в марте одна тысяча девятьсот сорок четвертого года значком «За борьбу с партизанами» в Симферополе, да и во всем Крыму, почитай, был награжден всего лишь один человек – некто Степан Крохмалюк. Прозвище, взятое в разработку в качестве позывного, – «Красаве́ц», с ударением в третьем слоге.
– Степан? Он разве не татарин? – насторожился я.
– Ни в коем разе. Самый что ни на есть славянин. Место рождения – село Заброды Ратновского района Волынского воеводства Польской республики.
– Поляк?
– Тоже не совсем. Это Восточные Кресы, которые достались Польше от нас в восемнадцатом году. Он украинец. Как и его соплеменники, все детство и юность ходил под «осаднюками», это польские колонисты-переселенцы.
– Знаю, кто такие «осаднюки». Не утруждайтесь. А какого он года?
– По данным абвера – одна тысяча девятьсот двадцать третьего.
– Абвера?
– Да-да, ты не ослышался. Он был в разведшколе. После того как попал в плен подо Львовом.
– Я так понял, все же довелось послужить в Красной армии?
– Правильно понял. В мае сорок первого был призван в инженерные войска РККА. И прослужил всего два месяца. У нас, имеется в виду. У них же он служил гораздо дольше.
Я задумался.
– Если он был в разведшколе, при чем тут борьба с партизанами? Не сходится что-то. Другая направленность должна быть в специализации, вы не находите? Тылы противника, диверсии, радиоигра. В его деле есть что-нибудь про это?
– Я не видел дела, – сокрушенно вздохнул начальник. – Наши немецкие товарищи дали сведения только по телефону, что смогли. Или то, что захотели дать. Да еще и через корявого переводчика. К примеру, нам надо знать, что старший брат Крохмалюка Петр еще до войны в тридцать шестом сгинул в польском концлагере в Бяла-Подляске? И что главная черта, отмеченная в характеристиках Степана, – лютая ненависть к полякам?
– Любая инфа пригодится, – рассеянно заметил я. – А ненависть… это «осаднюки» постарались. Наслышан я про их художества на Западной Украине. Народ же после них Советскую власть как манну небесную встречал! В тридцать девятом…
– Пока другие хозяева не пришли, – сказал Пятый. – Некоторые оборотни в два счета перекинулись! Не все, конечно. Справедливости ради надо сказать, что против фашистов билось большинство, и дралось это большинство на совесть.
– Да-да, – пропустил я «агитку» начальника мимо ушей. – И бились, и дрались. Только их очень быстро угомонили. Зондеркоманды с шуцманшафтом. И не без помощи услужливых односельчан, между прочим.
– Информация для служебного пользования, – посуровел Шеф, вспомнив, наверное, что именно наша Контора была на острие западноукраинской проблемы. – Тут мне другие интересные вещи из Германии сообщили…
В санузле спортзала скрежетнуло.
Там в душевой секции у нас есть фальшпанель, за которой оборудован черный ход, ведущий наружу, в одну из подсобок открытого детского бассейна рядом с Дворцом пионеров. Судя по звукам, к нам спешил присоединиться кто-то из наших. Кто-то достаточно крупный и шумный…
– Здрасте, Сергей Владимирович. Старый, салют!
Козет собственной персоной.
Вчера и сегодня он с группой работал «в поле». Отрабатывали концы, оставленные злодеем, который тут намедни от щедрот своих угостил меня доской по затылку. Надо думать, что это и был… Степан Крохмалюк? Так легче стало?
– Без изменений? – с деланым равнодушием поинтересовался Шеф.
– Угу, – велеречиво подтвердил Сан-Саныч, переодеваясь в родную спортивную форму. – На спарринг пойдете?
– Не сегодня. – Шеф поднялся с дивана. – В двух словах по Крохмалюку: каким-то образом ты угадал с ранением этого фашистского прихлебателя. После разведшколы по молодости лет он был направлен в шуцманшафт, для обкатки, так сказать. На практику. Крови попробовать. Во время уничтожения села Кортелесы на Волыни был отмечен немецким командованием за непримиримость к врагам рейха. В деле указана особая жестокость при уничтожении гражданских лиц.
Я знал про трагедию Кортелес.
Историки вообще очень много знают. И помнят.
– Если он родом из Ратновского района, Кортелесы – это его родные места, его малая родина. Особая жестокость, говорите?
– Да. – Шеф глянул на наручные часы. – Все верно. Особая жестокость при уничтожении… своих собственных земляков.
– Учтем. Так что там с ранением? Вы начали что-то рассказывать.
– Я не забыл. Вообще-то это я тороплюсь, а не ты. Чего гонишь-то?
– Молчу.
– За Кортелесы Крохмалюк был приговорен местными партизанами к смертной казни. Заочно. Видимо, его зверства заметили не только немцы. Слухи пошли, разговоры, хоть в живых после посещения шуцманов в деревнях оставались единицы. А может, и братья по оружию его сдали. Партизаны тоже с ними не особо церемонились, когда в плен брали.
– Подстрелили?
Начальник опять недовольно поморщился.
– Убили практически. Пуля в голову навылет. При смерти был, но… выкарабкался, как на грех. За былые заслуги и под впечатлением чудесного воскрешения был отправлен в Крым на восстановление.
– Понял! – Это я очередной раз «обогнал паровоз». – Как на перспективном диверсанте, на нем поставили крест. Правильно? И отправили в охранную команду концлагеря «Красный». В Крымско-татарский шума-батальон. Я даже номер запоминал когда-то… А! Сто пятьдесят второй. Так?
– Уже можно удивляться?
– А то…
– Все верно. Все свои садистские наклонности он реализовывал на пленниках концлагеря. А за месяц до освобождения Крыма нашими войсками к нему и пришла эта… награда палача – значок с черепами.
– По которому мы его и вычислили, – напомнил я Пятому.
– Это все. – Начальник выразительно глянул на выход из спортзала. – Ирина докладывала про твою задумку. Сыровато очень и ненадежно. Впрочем… она уже у ветеранов. Попробует обкатать схему на одном из свидетелей прихода Кондратьева в павильон. Надо просчитать все варианты, проанализировать достоверность и вообще посмотреть на реакцию людей…
Рано! Рано это все. Торопятся гэбисты.
– Отзовите Ирину, Сергей Владимирович, – попросил я. – Позвоните в Совет, пусть дует на базу. У меня коррективы есть кое-какие, надо еще раз обсудить.
– Все, мне некогда, – отмахнулся Шеф. – Куратор ждет. Ирину отзову. Обсуждайте. Вечером доложите.
Умчался.
Как-то ровно отнесся он к моему очередному бзику по переиначиванию прежней идеи.
– Что за идея? – коротко поинтересовался Козет, разогреваясь на ковре для предстоящей тренировки. Это его излюбленное состояние – скакать и прыгать.
Я вздохнул.
– Сан-Саныч! Если ты будешь носиться по ковру во время моего рассказа, у меня голова открутится при отслеживании твоего местонахождения. Может, присядешь? Давай я чайку заварю. У нас цейлонский есть. Круто?
– Ну давай бульбулируй. Крутая гора.
Это Козет намекает, что не нравится ему этот непонятный молодежный сленг.
Он цапнул со стеллажа нож для метания, плюхнулся на диван и стал крутить смертоносную железку между пальцами. Сидя. Как я и просил.
– Значится, так, – начал я излагать свой прожект, параллельно готовя чайную церемонию. – Исходим из того, что убийца встретил Кондратьева случайно в павильоне ветеранов, когда тот ждал председателя. Надо полагать, что душегуб в этот ветеранский Совет вхож или даже там числится, согласен?
– Угу.
Кого я вообще спрашиваю?
– Я предлагаю распространить среди завсегдатаев Совета простенькую «дезу», касающуюся якобы обнаруженных списков персонала концлагеря. Сто процентов злодей на эту фишку поведется, к гадалке не ходи. Судя по тому, что он сотворил с Кондратьевым и его семьей всего лишь при потенциальной угрозе разоблачения.
– Фигня. – Козет в своем репертуаре. – Странно будет выглядеть распространение этой информации среди ветеранов. С какой стати нам трепаться с ними про секретные архивы? Публично?
– Во-первых, не публично, а персонально, – набираясь терпения, стал я отсчитывать ложки с заваркой для литра кипятка. – Свидетелей всего около пятнадцати. И кто-то из них либо связан с Крохмалюком, либо сам Крохмалюк и есть.
– А я так и не понял – кто такой Крохмалюк?
– Это потом. Считаем пока за подозреваемого. Подпольная кличка Красавец, ударение на «ец». Возможно, сейчас ходит под фамилией Нарбеков, это скорей всего. Я думаю, он позаимствовал документы у кого-то из сослуживцев в концлагере. У какого-то татарина с соответствующей фамилией. Так вот, сегодня пара воришек в школе натолкнула меня на одну детальку, которая в целях достоверности все поставит на свои места.
– Пара воришек? Воруют в школе?
– Это не суть важно, Сан-Саныч! Слушай дальше. Допустим, на нашего человека инкогнито вышел некий «копатель гробниц», черный археолог или просто воришка-крысеныш. Якобы нашел он архивы из концлагеря и предлагает нам их купить.
– Как это?
А, ну да. В этом времени сия процедура выглядит диковато. Ничего, потерпят.
– Как-как. Каком кверху! За деньги, разумеется. Вот такой вот нехороший и жадный человечишка.
– Ну… допустим.
– Предположительно наш человек свою принадлежность к безопасности не засветил, представился, к примеру, коллекционером старины. И готов платить бабо́сы.
– Чего платить?
– Саныч, не отвлекайся. Бабосы. Лавэ́. Хрустики. Капусту. К вечеру чтобы зачет мне сдал по уголовной терминологии.
– Да понял я, понял. Не умничай. Пока вроде гладко, чего дальше?
– А дальше так. Мы персонально общаемся с каждым из свидетелей на предмет, знают ли они такого-то сякого гражданина с этакими вот приметами. Продумаем потом, с какими именно. Дедки-ветераны в недоумении – разумеется, они таковского не знают, потом естественным путем интересуются у нас: а на кой вам этот хрен нужен? А мы типа: тс-с-с, секрет, мол, великий, но тебе одному скажу. Потому как токмо тебе и доверяю. И взагали по загалям – совхоз «Красный», оккупанты, архивы и гитлер капут. Для туману. И в конце главную конкретику, ради чего весь сыр-бор и затевался, – там-то сям-то, тогда-то перегда-то архивы мы эти и получим. Назло врагам. От того самого, про кого мы, поди ж ты, и расспрашиваем. Но об этом чтоб типа молчок. И рот на замок.
– Ничего себе ты наворотил!
– А то.
– Мне пять кусков. Еще два положи.
– Слипнется у тебя когда-нибудь, – булькнул я сахаром в кипяток. – Как вообще схема?
– Какая-то она… вычурная.
– Сан-Саныч! Ты какое слово только что сказал? Нет, подожди. Это ты вообще? Эй, охрана!..
– Угомонись, штопор в заднице (зачем он так?). Нормальная схема. Детали только нужны.
– Вообще не проблема. «Вы хочете песен? Их есть у меня».
– Получается, этот Красавец узнает про архивы и про то, что мы на них скоро выйдем. – Козет глубокомысленно отхлебнул чай. – Этого он допустить не должен. Поэтому к месту встречи выйдет заранее и затихарится. Так, это понятно. А если туда еще старички подгребут? Ну, которым вы про архивы рассказывать будете. Просто из пенсионерского любопытства?
– Элементарно, Ватсон. – Я уселся рядом, тоже держа перед носом кружку с ароматным чаем с далекого острова Цейлона. – Встречу надо организовать за городом. Подальше от цивилизации. Куда не каждый просто так из любопытства и попрется… скажем, у Байдарских ворот! Где-то в том районе и был бой за архивы в сорок четвертом. А?
– Неплохо. А что, если Красавец в тот момент увидит, что мы типа тоже ждем этого воришку-курьера, и не осмелится себя обнаружить?
– Я думал об этом. Силы должны быть минимальны. Но со скрытыми возможностями. К примеру, я и Ирина. На кого и напасть не страшно. Допустим, этот несуществующий воришка именно на Ирину и вышел. А она представилась фанаткой-археологом. Аспирантом. И сына взяла якобы в поход. А! На Форосскую церковь посмотреть. Там и надо встречу назначить – строение на утесе, с трех сторон пропасть, за серпантином лесок, там группу поддержки разместить. Ты для страховки – в самом здании, там сейчас руины, пожар недавно был…
– А ты откуда знаешь?
– Тушил, блин! Знаю, Саныч. Потому как читать люблю.
– Ну-ну.
– Мы с Ириной при случае отобьемся. Сами брать его не будем: разведшкола абвера все-таки. Мы – всего лишь приманка. Вы же отслеживаете его на подходах и крутите ласты. Вроде все!
Козет с шумом втянул в себя остатки чая.
Это он только выглядит вахлаком. На самом деле шестеренки там у него в голове аж визжат, наверное, от перенапряжения. Просчет идет по всем направлениям. И это, я вам скажу, еще только предварительные, черновые наброски. Только он сейчас может сказать – стоит ли эта овчинка выделки или нет. За ним решающее слово.
Ну, думай же скорее!
В душевой опять что-то звякнуло.
Козет со стуком поставил пустую чашку на тумбочку. Потянулся – мол, достали тут все его со своими пустяками, ему бы по ковру попрыгать. С палками-убивалками.
В дверях санузла появилась Ирина.
– Ну, чего прищурились, мальчики? Загадочные такие. Чаю чего-то хочется!
– Я сделаю. – На свет вновь появился бульбулятор из лезвий и не очень чистая литровая банка.
– Помой только!
Я послушно затрусил в душевую.
– Годится.
Мы с Ириной синхронно развернулись к Сан-Санычу.
Хотя… главное слово он уже сказал.

Глава 26
Зашифрованные симпатии

Бытует мнение, что в Крыму хорошо только летом.
Прекрасный климат, чудесные ландшафты, море, солнце, головокружительно ароматный воздух, но… только в течение пяти месяцев, с мая по сентябрь включительно. Бывают летом, конечно, и ливни, и грозы, случаются похолодания всякие, но все это пустяки. Летний дождь в Крыму – на час-другой, не больше. За ним вновь – солнце и жара, через полдня все сухо. А в сентябре если случается хмарь, то она не держится больше пяти дней, это как бордюр для бабьего лета. Уточню – для бабьего лета номер один. А еще будут и номер два, и три, и… да сколько угодно этой бабьей радости с теплым солнышком и сухими денечками, наполненными шуршащей золотом листвой. Вплоть до ноября.
А вот тогда уже… Как говорится, не до водных процедур.
Сырость, промозглость и уныло посвистывающий студеными сквозняками холодный ветер. Рваные клочья облаков ставят рекорды скорости в небесных забегах на короткие дистанции. Солнце, если даже оно и появляется, совершенно не греет, крадется по непривычно низкой траектории где-то над небосклоном, так и норовит закатиться куда-нибудь за близлежащий холм или мало-мальски высокое здание.
А море из теплого и верного друга неожиданно превращается в жутковато-серого неприветливого бирюка, ворочающего свинцовые тонны соленой воды по осклизлым прибрежным камням. Оно даже пахнуть начинает по-другому – откуда ни возьмись, в морских ароматах появляются солярно-мазутные мотивы, амбре гниющих водорослей и нотки сероводорода, поднимающегося из глубины во время шторма.
И так до апреля.
Курортники очень не любят в этот период находиться в Крыму. Считается, что в средней полосе России зима выглядит гораздо выигрышнее. И… я, наверное, даже с этим соглашусь. Но лишь отчасти.
Потому что в крымских зимах есть своя особенная непостижимая чужаками прелесть!
И я очень люблю наши крымские зимы!
Ну да, сыро, холодно, и море не благоухает, но когда температура воздуха все же опускается ближе к нулю, запахи уже особо и не ощущаются. А грозная неприветливость морских волн становится гипнотически привлекательной. Завораживающей. А вы видели зимний шторм в приморском городе? Эти огромные фонтаны брызг у бетонных ступеней? Почему возле них всегда полно людей, уворачивающихся от ледяной шрапнели и отважно прыгающих между солеными лужами? Вы не задумывались, что их толкает на этот безумный риск? И взрослых, и детей?
Это магия крымской зимы.
Не каждый сможет понять этих сумасшедших крымчан.
И меня в том числе…
Я стоял на бетонном выступе набережной и бездумно глазел на зимнее море.
Погода сильно испортилась. Темно-серое небо практически упало на землю, и видимость резко сузилась до какого-то жалкого десятка метров. К тому же сверху стала сыпать обильная снежная крупа, наискось перечеркивая и без того смазанное пространство.
Ощущение кокона.
За спиной смутно угадывался Драконий мостик Приморского бульвара и балюстрады перил у летнего кинотеатра. Справа гордой колонной впивался в низко летящие клочья тумана памятник затопленным кораблям. У его основания бесновалось море, яростно грызло вековые камни и, расплескав наконец в бессмысленном упорстве свою злобу у непокоренной твердыни, укрощенным зверьком подкатывалось к внутреннему изгибу бетонных плит.
Но вся прелесть была прямо передо мной! На внешней выпуклости небольшого мыса.
Там, не очень далеко от меня, небо сливалось с морем, точнее, это лишь угадывалось в плотной серой мгле, влажно дышащей мне в лицо. А из этой мглы жуткими беспощадными валами выкатывались огромные волны, по причине какой-то невероятной иллюзии казавшиеся гораздо выше той точки, на которой стоял я. И эти волны с жутким равнодушием неслись прямо на меня. Персонально. Потому что в этом коконе в живых, мне казалось, остался лишь я один.
Один в целом мире!
И это было по-настоящему страшно.
До восторга!
Каждая волна казалась роковой, фатальной, последней в моей жизни. И каждая в конечном итоге вдруг где-то совсем рядом теряла свою грозную силу, сдувалась и рассыпалась в кипящей пене, с оглушительным шипением корежа в бессильной досаде каменное дно. И каждый раз почему-то это казалось неожиданным спасением. Невероятной удачей. Это было сродни чуду, сказочной победой над смертью каждые пятнадцать секунд в течение этого моего «стояния на Угре».
Смыслы, кругом скрытые смыслы!
На эту мощь можно было смотреть вечно. Это странное и непонятное никому счастье крымчан – суровая прелесть до боли родного края.
А еще тут прекрасно думается.
Сначала голова становится пустой-препустой, словно этот холодный ветер обладает способностью сметать последние ошметки мыслей с причудливых виражей мозговых извилин. И внутри сознания воцаряется звонкий вакуум – непостижимая мечта упорных апологетов ортодоксальной медитации. Космос! И только шум моря и ветра где-то на задворках восприятия. А потом, словно первые капли воды из малюсеньких трещин в огромной плотине, появляются… нет, даже не мысли, просто отдельные робкие образы. Или слова, как это модно называть, вырванные из контекста.
…Бяло-Подляска…
А вот уже и первая осознанная мысль: «Что за?.. Что за Подляска? Бяло? Откуда?»
Бред какой-то. Все, хватит медитировать.
Я отвернулся от бьющего в лицо ветра с морскими брызгами и глянул на бабушкин подарок. Часики «ЗиФ». Идут! Тоже чудо. Через десять минут закончится тренировка у одноклассницы. Коли вызвался помочь – должен соответствовать.
Я махнул прощально рукой очередному «девятому валу» и побежал вдоль набережной к Дворцу пионеров. Тут всего каких-то двести метров…
Бяло-Подляска?

– Гагарин! И ты здесь?
О! Наше всевидящее партийное око.
И Пятый вместе с ним. Вышли из черной «Волги» и сразу наткнулись на меня, отирающего колонны у входа в пионерскую обитель… добра. Автомобиль, кстати, как намедни Дианин «жигуль», проехал под «кирпич». Нарушаем.
– Здрасте, Сергей Михайлович. Здрасте, Сергей Владимирович.
Я примерен и покладист до оскомины, глазки в пол, ручки у паха.
– И что ты здесь, интересно, делаешь? – Товарищ Полищук сегодня на редкость благожелателен. – Уроки сделал? Портфель где?
У меня аж в гортани засвербило от непомерно великого количества чудо каких замечательных ответов на поставленный непосредственно мне вопрос, но, наткнувшись на холодный взгляд Шефа, я ограничился минимализмом:
– Здесь я жду девочку. Уроки уже сделал. Портфель в раздевалке.
И вздохнул грустно, явно переживая душевно от столь долгой разлуки с обожаемым ранцем.
– Девочку? – встрепенулся инструктор культпропотдела. – А не рано ли тебе по девочкам?
Взгляд Шефа похолодел еще на пару градусов. Да не боись, начальник, лишнего не ляпнем.
– Вот и я думаю, Сергей Михайлович, – вновь потупил я глазки. – Рановато, по ходу. Думаю, грех с ней, этой девочкой, без меня обойдется. Пойду-ка я, наверное, прочитаю еще раз… Устав пионерской организации. Готовиться надо, знаете ли, прием уже в следующем году!
Дедушка Полищук заметно посуровел:
– Это что, Гагарин? Ты тут шутки шутишь?
– Сергей Михайлович, – мягко взял непримиримого коммуниста под локоток наш предусмотрительный начальник. – Времени у нас не так уже и много. Пусть мальчик ждет свою одноклассницу (откуда он знает?), а завтра у вас выступление в кружке разведчиков. Там… кхм… Гагарин тоже будет. Побеседуем после занятий с ним персонально. Не возражаете?
– Готовься, Гагарин.
Полищук задрал подбородок и величественно поплыл ко входным дубовым дверям. Шеф еще раз зыркнул на меня, что рублем одарил, и шагнул вслед за куратором. А чего я такого сделал? Чего этот дед вообще до меня доколупался – Гагарин то, Гагарин се! Тоже мне, Королев нашелся! Мокрую штанину забыть не может?
Да! Еще…
– Сергей Владимирович! – Я тронул уже собирающегося уходить начальника за рукав. – Постойте. У меня сейчас взрыв мозга будет. Что такое «Бяла-Подляска»? Вертится в голове, а никак вспомнить не могу. Кипит мой разум возмущенный.
– Концлагерь был такой в Польше, – прошипел Шеф. – До войны еще. Завтра поговорим. Не видишь, некогда нам.
Дедушка-партизан подозрительно оглянулся и пристально посмотрел на меня. Мол, кто там нас задерживает? Я выразительно показал ладошки. Типа: «Все, все, все. Исчезаю». Куратор, не соизволив даже кивнуть, скрылся в холле дворца.
– Караваев, я здесь.
Я непроизвольно вжал голову в плечи. Слышал дед или нет?
Фу-ух! Появись Хохулина секундой раньше – начались бы выяснения отношений по поводу моей двойной фамилии.
Валить надо отсюда.
– Давай, Олька! Наперегонки до остановки!
На языке второклассников предложение «наперегонки» означает довольно приличную степень симпатической заинтересованности.
– Бежим!
В переводе с мелкотравчатого: «Ты тоже мне некоторым образом нравишься, Караваев. Я сейчас даже поддамся тебе, хотя бегаю лучше, проверено на переменах».
К остановке я соответственно прибежал первым.
И тут же подошла «пятерка». Да так неожиданно быстро, что Ольке в ее поддавках даже пришлось ускориться, пока я галантно ждал ее на нижней ступеньке троллейбуса, прижимая задницей створку двери и помахивая водителю в боковое зеркальце, мол, погоди, командир, дама тут. Что это означает на языке второклассников, я боюсь даже представить. Не обручены ли мы уже?
– Хорошо бегаешь, Караваев, – кокетливо соврала Олька, – не догнать.
– А я почему-то думал, что ты вообще меня в классе не замечаешь, – неожиданно для самого себя совершенно по-взрослому ляпнул я, без всяких детских шифров и этикета. – Ты да Наташка Яковенко. Смотрите сквозь наших мальчишек, как через пустое место.
Даже интересно, как среагирует восьмилетняя девчонка на эдакие взрослые сентенции.
Олька растерянно моргнула и вдруг выдала такое, отчего заморгал я сам.
– Просто у вас, пацанов, глаза с мозгами по-другому устроены.
– Как это?
– Очень просто. Что видно, не замечаете. А чего нет или вам не хватает, можете просто придумать. А потом уж и увидеть. Или соврать, что увидели. Фантазеры!
Ничего себе! Готовый статус для «Одноклассников».
«Фантазер! Ты меня называла…»
Действительно, в пору похлопать глазками. Никогда не сомневался, что в каждой женщине – бездна мудрости, но ведь не в таком же возрасте! Получается, нет исключений. Нужен только правильно поставленный вопрос. Точные координаты на местности, где начинать раскопки в поисках алмазной трубки. А в том, что россыпи бриллиантов есть в каждой, – теперь нет вообще никаких сомнений. С бурильщиками только проблема. Или с геологами…
А может быть, и с теми, и с другими.

Глава 27
Третий выход из дилеммы

Черешня цвела буйным белым цветом.
Это я о нашей героической однокласснице со сладкой фамилией – о Светке Черешне.
Правая рука у нее до самого плеча была замурована в гипс и висела на подвязке из белоснежного бинта. Мало того, забинтована была вся верхняя часть туловища – наискосок справа налево. На всеобщее обозрение остались лишь беспомощно-жалкий бугорок левого плеча и тонкая полоска живота над резинкой пижамных штанишек в крупный розовый горох.
Только Светку эдакая досада особо и не напрягала, депрессивных тенденций в ее жизнерадостном настроении не усматривалось напрочь. Было сейчас в Черешне что-то из «Тысячи и одной ночи», такое вот… арабо-индо-персидское, загадочно-непредсказуемое. Чадры только не хватало для полного комплекта. Желательно тоже в горошек… в розовый, разумеется.
– Тебе чалму не принести в следующий раз? – не удержался я от позитива. – Сказки будешь рассказывать дежурному Айболиту. Про Африку и Бармалеев. И про… ик!
Какой острый локоть у Хохулиной!
Так можно и присоединиться к коллективу радостных оптимистов, содержащихся в детской травматологии.
– Ну ты как, Свет? – скучным голосом поинтересовалась Олька, скорчив при этом сочувственную гримаску. – Болит плечо?
– Не-а! – по-хулигански мотнула головой Черешня. – Чешется только. У тебя в ранце линейка деревянная или из пластмассы?
– Обычная, деревянная линейка. Двадцать сэмэ.
– У меня из пластмассы, – встрял я. – Тридцать! Зачем тебе? Линейками меряться будем?
– Давай, давай сюда!
– Ну… на, коли надо.
– Оля! Просунь ее сзади. Ага, вот здесь, справа. О! Еще, еще. А-а, класс!
– Девочки, я вам не мешаю?
Светка рывком повернула голову в мою сторону.
– А ты чего вообще тут делаешь, Караваев?
Нет, ну нормально?
Одну привести, другую почесать, а в награду – «чего тут делаешь?».
– Почку решил сдать! В комиссионку. Деньги, понимаешь, очень нужны…
– Свет, это я попросила Витю, чтоб помог тебя найти, – вступилась за меня Хохулина. – Одна бы я заблудилась тут.
– А вы что, ходите вместе?
– Кхм-кхм.
Это я закашлялся.
Тут надо пояснить.
Вопрос Черешни не так безобиден, как это может показаться на первый взгляд. «Ходить вместе», как, впрочем, и «гулять вместе», – в нашем школьном лексиконе категории «семь плюс, двенадцать минус» есть суть обозначения… чего бы, вы подумали? Романтической пары! Так шифруются сердечные дела в среде обитания наших братьев-малолеток, ни много ни мало. Ну и… сестер, естественно, соответствующего возраста. Причем таким кодом, что использовала Черешня в святой своей непосредственности, оперируют исключительно девчонки. К примеру: «Ты что, с ним ходишь?» Это равнозначно: «Ты встречаешься с этим мерзавцем?» Вот именно конкретно с таким эмоциональным окрасом, и не иначе. Потому что если хочешь обозначить одобрение обсуждаемого события, надо спросить так: «Ты что, с ним… гуляешь?», «Вы вместе гуляете?», «Он с тобой гуляет?» Не перепутайте! «Ходить» – плохо, «гулять» – еще куда ни шло.
Теперь пацаны.
Здесь криптография попроще: «Это моя!»
В смысле «вот этот предъявляемый коллективу объект женского полу с челкой и конопушками формально является средоточием нормированного лимита моих симпатических предпочтений, что остались в свободном доступе после игры в «войнушки», футбола и собирания пивных пробок, на что прошу от общества снисхождения и понимания». По смыслу перевод очень близок к содержанию.
Заметьте – нужно говорить просто «моя», слегка прищурившись от мнимого равнодушия и отведя в сторону бесстыжий глаз. Ни тебе «моя подруга», ни «моя девчонка», ни, упаси боже, «зайка моя, птичка, рыбка». Этот возмутительный зоопарк вообще появится гораздо позже. Старшеклассники – они такие слюнтяи! Сейчас, если случился такой грех и волею беспощадных обстоятельств гордого мальчишку прибило к какой-либо юбке, относиться к этому нужно сдержанно скептически и самокритично: «Это моя!» В том смысле, что «это моя беда, пацаны», «мой рок», «мой фатум», «геморрой это мой», в конце концов.
Всем понятно, что в сознательные восемь-девять лет такие неприятности случаются исчезающе редко, но… случаются же все-таки. И если ты, свят-свят, доволен своей возмутительной дружбой с девчонкой, тогда ты… бабник. Что это такое и как это плохо для репутации – смотри выше, глава «Южные нравы».
Так все-таки что у нас тут?
Нас с Хохулиной подозревают в «хождении»? Ладно еще «гулять», но «ходить»! Уму непостижимо! Неужели я дал повод для такого вот чудовищного предположения?
– …Кхм. Ничего мы не ходим, – буркнул я, так ничего более оригинального и не придумав. – И не гуляем тоже, между прочим. И не бегаем, и не прыгаем, в отличие от тебя, дикая антилопа Черешня.
Светка хихикнула.
– Сам ты… антилоп.
Вот это по-нашему.
«Спасибо. Пожалуйста. Не умничай. Дура. Сам дурак». Нормальное проявление безобидных платонических симпатий. Без слюней и романтических отягощений, связанных с прогулками и сотворением ложного хаджа неизвестно куда.
– Не антилоп, а самец антилопы. Так будет грамотно, гражданка спортсменка. Но ты меня можешь звать просто «вожак стаи».
– Дурак стаи…
Теперь все в порядке. Орбиты галактик восстановлены. А земной диск возвращен на плечи слонов-прогульщиков, сбежавших в самоволку вместе с легкомысленной черепахой.
Думаю, хватит уже этих традиционно-куртуазных расшаркиваний. Того и гляди, опять до косичек доберемся, а там и беготня не за горами. Конечно, Черешня даже в гипсе меня обгонит – нормативы КМС у нее уже за плечами, несмотря на то что по возрасту это звание ей еще не положено.
Обгонит! Только к чему этот бессмысленный риск?
Надо отвлечь ее от общепринятых норм общения девочек с мальчиками.
– Послушай, Черешня, а тут спортсмены еще есть? – поинтересовался я темой, которая была напрочь мне неинтересна. – Или ты одна здесь такая? Бо́рзая.
– Есть, – индифферентно отреагировала Светка. – Четыре альпиниста. Побились они на Рыжей скале. Около Ласпи, знаешь?
– Ого! Конечно, знаю. И что с ними?
– Ерунда. Упали. Перелом руки, перелом ноги, ребро и ЧМТ закрытая. Фигня.
– Ничего себе «фигня»! А чего они поперлись на Рыжую? Зимой? Все альпики с октября на Батилима́не кучкуются.
– А я знаю? Может, потому и поперлись, что нельзя.
Я скептически покачал головой.
– Тогда они еще легко отделались. Там стадиончик под скалой и новая трасса. Можно было и в лепешку… если на асфальт.
– Так страховка, – равнодушно отмахнулась Черешня от тоже неинтересной для нее темы и повернулась к Хохулиной: – Сашка Чубаров на уроках?
«Чубаров – это тот, кто ее толкнул, – на автопилоте мелькнуло на задворках сознания, – пиши завещание, бедолага…»
Но на самом деле обреченный Чубаров мало занимал мое внимание, мысли крутились где-то около травмированных альпинистов. Страховка – это хорошо! Это правильно. На Рыжей скале через пару лет появятся стационарные страховые анкера с петлями, это я знаю. И статистика травматизма на этом объекте резко пойдет вниз. А пока… действительно повезло балбесам.
Повезло.
И… нам вот, между прочим, только на одно везение рассчитывать не следует.
Да-да. Точно!
Мысль, подсказанная Черешней, окончательно сформировалась в очередной прожект.
Авантюру с архивами мы рассчитывали провести на утесе Форосской церкви, на так называемой… Красной скале! Вот откуда у меня сработало ассоциативное зажигание. Рыжая – Красная. А еще – совхоз «Красный», Красавец на «ец». Откуда столько совпадений? Знаки судьбы? Вообще не верю! Это мы уже раньше выясня́ли. А если совпадения кто-то организовал?
Опять повеяло серой.
А не могла ли чудесная Принцесса с непостижимой мотивацией абсолютно неадекватного поведения эти самые совпадения воспроизвести рукотворно? Расстараться с целью легкого прикошмаривания непослушного клиента? А ведь могла! Подсказка там, подсказка здесь… Газета, которая была и нету. И дела, которых лучше не делать. «Ты, гражданина, туда не ходи, ты сюда ходи. Там снег башка попадет – совсем мертвый будешь».
Диана говорила, что умереть не страшно.
Очнешься якобы опять возле школы в свои нетленные семь лет и будешь рассматривать потеки асфальта на пыльной резине фатального колеса. Только уже без Дианы Сергеевны ибн Фрэнсис Спенсер-оглы Уэльской. Без сложных построений неведомых мне цепей событий, острием которых мне предписано стать. В борьбе за дело сохранения родненькой советской отчизны, как я понял. И во избежание беловежского беспредела в декабре девяносто первого.
Два варианта – или «не страшно» умереть в борьбе с убийцей, или «страшно» слиться, опозорив свои седины малодушием в глазах товарищей из горячо обожаемой силовой структуры. Не стыдно будет перед Феликсом Эдмундовичем?
Хорошая дилемма.
Уточню для себя. Либо бросить все к чертям, предав друзей, либо… сдохнуть самому в бою с тенью из прошлого. Возможно, спасая товарищей. И совершенно не спасая СССР.
Два пути, и оба хреновые.
И тут боевая антилопа с фруктовой фамилией, очень спортивная и быстробегающая юная спортсменка, в быту миловидная девчонка с темными озорными глазами и еще более темными короткими волосами, модно остриженными в стиле каре, подсказала мне третий выход.
Страховка!
И не нашим, и не вашим, а… никому вообще. Ну, и все же… всем чуть-чуть и понемногу.
Третий выход из дилеммы! Трилемма?
Да какая разница, как это называется?
– А мальчишки придут на утренник? Эй, Караваев! Ты спишь стоя? Антилоп!
Я встряхнул головой. О чем это они?
Девчачий щебет сопровождал мои размышления в данную минуту в качестве «белого шума». Просто фоновое акустическое сопровождение работы мысли, «звуки природы». То, что в этих «звуках» оказались еще и смысловые привязки, – стало для меня сюрпризом.
– Какой утренник? – не доходило до меня. – О чем это вы вообще?
– Простой утренник! – начала злиться Черешня. – Вечером! После продленки. Что за бестолковый народ эти мальчишки!
Ну да, обыкновенный утренник. Который вечером. Чего это я туплю?
– На День защитника… Ой! На День Советской армии и флота? – догадался я.
– Конечно же да! – Черешня раздраженно пошевелила своей гипсовой кувалдой.
Мне почему-то вспомнилась моя расчудесная шишка на затылке. Давненько она не болела!
– А как же они не придут, если День армии? – запутался я окончательно. – Для кого вообще этот ваш утренник… вечерник? Тьфу! Полдник, короче.
– Ой! Ничего он не понимает! – жеманно отвернулась от меня Черешня. – Оль, чего мы вообще у них спрашиваем? Сделаем утренник, и потом пусть только попробуют не прийти. Вечером!
Кажется, понял. Сюрприз это нам готовят к мужскому празднику. По-человечески нельзя было объяснить? Вообще у девчонок голова по-другому работает!
Так бишь, о чем это я?
Ах да.
Мы с Ириной будем изображать приманку на Красной скале под церковью. Главная опасность – высота. Если злодей Татарин-Красавец, минуя Козета с кавалерией на подходах, до нас доберется, то в расстроенных чувствах может и впасть в искушение поскидывать всех с утеса к чертовой матери.
А вот если придумать какую-нибудь страховку…
Завтра надо ехать на место и все тщательно продумать с привязкой к ландшафту.
Спасибо, Черешня, за идею.
Не зря прокатились.

Глава 28
Граф Таврический

– Караваев! Ты почему так поздно в школу приходишь? Звонок через пять минут!
Это что, Грипповина своих цыплят уже на входе отслеживает? Что-то новое.
– Здрасте, Агриппина Васильевна, – буркнул я и попытался вписаться в узенькую щелку свободного пространства между учительскими чреслами и дверной обналичкой.
Не вышло. Опытная аппаратчица от педагогики будто невзначай перенесла вес тела на другую ногу, и… шлагбаум закрылся.
– Чего? – жалобно прогнусавил я. – Успеваю же!
– А тебе и не надо на урок идти.
– Чего это?
– Пойдем со мной в учительскую.
– А че я сделал-то?
– Придем – увидишь.
До чего вредная женщина! Трудно сразу сказать?
Ее вообще нельзя к детям допускать. Как педагог – тупа и бездарна, муж ушел, своих детей нет. Просто сочится неприязнью ко всему окружающему миру. Да и себя, если честно, Грипповина любить не научилась, за собственной внешностью следит только для проформы. Мы же элитные, напомню. Только вкуса вот никакого нет, черт-те что и сбоку бантик. Любимая сорочка – украинская вышиванка. И… частенько от нее кошками пованивает, не к столу будь сказано, прет даже сквозь назойливый букет «Красной Москвы».
Вот как сейчас, например. Фу…
– Пришли за тобой, – бросила Грипповина фразу, как на паперти полушку кидают нищему, снисходительно и с какой-то брезгливой высокомерностью.
– Кто пришел?
– Лучше скажи – шо ты там натворил?
– Я? Натворил? Побойтесь бога, Агриппина Васильевна!
– Ты как с учительницей разговариваешь?
– А как вы с учеником?
О, это наша древняя тема.
Я люблю подерзить, а Грипповина – меня поучить уму-разуму. Я – безнадежный Дон Кихот, сражающийся даже не с воздушными ветряками, а с тяжелыми жерновами, а Грипповина… «Да щоб ты сказывся, чого я взагали з цым ныщебродом гутарю?»
– Ты подерзи мне, подерзи! Ишь ты… выискался какой. От горшка два вершка…
– Три уже…
– Опять дерзишь?
…И дальше в том же духе.
Буду умнее, лучше пропущу свою следующую подачу. Просто неинтересно.
Кто же меня там ждет в учительской? Вновь Диана? Что-то зачастила ко мне Повелительница временных завихрений.
– Диана Сергеевна меня там ждет? – перебил я обильный поток мелких, но тупых и поэтому необидных шпилек в мой адрес.
– Какая… Диана… – опешила мой суперпедагог. – Никакая вовсе ни Диана. Ты що, сказывся, чи шо?
Оба-на, вновь пробило. Начинается. Говорю же, когда Грипповина психует, ее частенько заносит на привычный ей суржик.
– Та не сказывся я. – Меня начало разбирать от смеха. – Чого и вам бажаю.
– Що?
– Пришли уже, Агриппина Васильевна. Можно я войду в учительскую?
– Заходи уж.
Учителей уже нет, все разбежались по классам. В кресле сидит какая-то дамочка в джинсах и читает развернутую газету, лица не видно. В джинсах? Это в элитной-то школе?
– Привела, Ирочка. – Грипповина разве что заискивающе хвостом не виляет. – Вот Караваев, как вы и просили.
Дамочка с шумом свернула газету.
У меня вытянулось лицо от удивления. Ирина? В огромном красном галстуке и при комсомольском значке на… левой груди. В водолазке она классно смотрится. Я имею в виду Ирину, а не… впрочем, и она тоже.
– Здравствуй, Витя. Я старшая пионервожатая от городского комитета комсомола. Зовут Ирина, фамилия… кхм… Гагарина.
Да она издевается!
– А я – Витя Караваев-Таврический. Местный граф. Очень приятно.
– Караваев! Ты шо себе позволяешь?
– Спасибо, Агриппина Васильевна. Я сама справлюсь. Вы можете идти на урок.
– Смотри мне, Караваев, – по-змеиному прошипела Грипповина и помчалась… откручивать детям головы.
– И что мы такое исполняем? – фамильярно поинтересовался я у целой ста-аршей пионерской вожатой, с удовольствием плюхнувшись при этом на свободное кресло напротив. – Досрочный прием в пионеры? Полищук рекомендовал?
– Пошли на базу, мистер Таврический. – Ирина пружинисто встала с мягкого сиденья. – Вводные появились, не терпящие отлагательств, по дороге расскажу.
– Ну, пойдем, женщина-космонавт с красивым красным галстуком на… – Я вспомнил вовремя, что сальностей Ирина не любит. – На… шее. Может, и смогу тебе чем помочь.
– Сможешь, даже и не сомневайся.
Ирина накинула на плечи стильную короткую дубленку и вытолкала меня из учительской.
– Я на мотоцикле не поеду, – предупредил я. – Даже назло бабушке не буду уши морозить.
– Пешком! Пешком, мой юный граф!
Я фыркнул. Фальшиво, надо сказать. Моей детской составляющей всегда за счастье лишний раз послоняться по городу. Хоть зима и слякоть, все равно у нас есть чем полюбоваться, сколько раз ни проходи по одним и тем же улицам. А еще что мне сейчас нравится до одури – полное отсутствие рекламы! Господи, как же это классно! Люди, вы себе даже представить не можете, как эти цветные стенды и билборды засоряют чудесные виды прекрасного южного города. Я сказал «засоряют»? Ну, пусть так, хотя надо бы… через «и» в четвертой позиции. И «а» вместо «я»… ну, вы поняли где.
Говорите, реклама – двигатель торговли? А что, кроме торговли, других важных вещей вообще в мире не осталось? Зачем тогда ради этой самой купли-продажи похабят и убивают все мало-мальски прекрасное, чем люди с древнейших времен пытались окружить себя в местах своего компактного проживания?
Кто, интересно, хотел бы жить в квартире, стены которой обклеены были бы рекламой прокладок и средств от геморроя? Психов прошу рук не поднимать. Не хотите подобных интерьеров? А чего так? А город, получается, можно… засорять?
Когда уже дойдет эта очевидная истина до алчных и бестолковых мозгов?
Зато сейчас мой город чист и прекрасен ликом, как юная непорочная дева. Хотя, наверное, все же не дева, а отрок мужеского полу. Ключевое слово – «непорочный».
Руки бы этим торгашам поотрывать… в будущем.
Может, все-таки повнимательней прислушаться к предложению Дианы о прогрессорском вмешательстве в предстоящий бардак?
– У тебя лицо сейчас… как у Марлона Брандо, – неожиданно заявила идущая рядом Ирина. – Когда он крестного отца играл. Убить кого-то хочешь?
Я выразительно поджал губы и сощурился.
– Есть люди, которые дорого мне заплатят, – произнес хрипло.
– Не-а. Сейчас как раз и не похож, – бесцеремонно заявила Ирина. – Больше напоминаешь нахохлившегося цыпленка. Который прокурил свои голосовые связки за углом курятника.
Я не удержался и прыснул.
– Ну ты и скажешь!
– Дарю, записывай.
– Ладно. Расскажи лучше, что там за срочность у вас образовалось.
– А это наш куратор постарался. Торопит и ускоряет нас, ленивых бездельников. Дело чрезвычайно важности, а мы баклуши бьем. Нарбеков, понимаешь, на свободе гуляет, а мы спортом все себе занимаемся!
– Вы что, – испугался я, – Полищука в спортзал пустили? Вы с ума сошли?
– Не переживай. – Ирина вдруг наклонилась и подняла с земли крепкий каштан приличных размеров. – Гляди, какой красавчик! А Полищука… нет, не водили мы его в спортзал. В кабинете директора Дворца пионеров совещались.
– Ну и чего насовещали?
– А ты знаешь, он ведь дело предложил!
– Весь внимание.
– По предстоящей операции. Наша цель – подкинуть убийце наживку в виде мифических архивов. Делаем это через группу ветеранов, среди которых есть знакомый этого убийцы, так?
– Ну.
– Так вот, Полищук посоветовал при распространении дезинформации нашу причастность к Комитету не светить вообще.
– Ну, это хорошо было бы сделать, да только как? – скептически покачал я головой. – По какой «легенде» мы на этих ветеранов вышли? В телефонном справочнике нашли?
– Через инструктора горкома партии! – Ирина торжествующе продемонстрировала указательный палец, направленный к небесам. – Он сам и предложил эту простенькую схему: вызывает к себе по очереди каждого из пятнадцати свидетелей, можно по два, по три, представляет нас с тобой, как комсомольско-пионерский исторический отряд, восстанавливающий утерянные страницы военной летописи. И которому помощь якобы позарез нужна. А мы, в свою очередь, лепим ветеранам историю про архивы, которые нам предлагает неизвестный гражданин неприятной наружности. И весь смысл помощи с их стороны – не знают ли, случайно, уважаемые ветераны того самого гражданина по описанным нами приметам? Как-то так. Светим и приманку, и мимоходом как бы случайно пробалтываемся про время и место встречи с этим горе-археологом.
Ирина вдруг прыснула.
– Чего ты?
– Да куратор этот. Наивный как ребенок, хоть и старик совсем. Он ведь так и не понял, что нет никакого черного археолога!
– Как это?
– Да Шеф начал ему задумку твою объяснять, а он перебивает, ругается, мол, понял я все, что я, маленький? Типа не соображаю, что ли, что вы двух зайцев якобы одним выстрелом завалить хотите, и убийцу поймаете, и воришку этого, что ценными документами торгует направо и налево, возьмете? Раздухарился, разорался. Мы переглянулись, плечами пожали, ну и решили не настаивать, раз такой умный.
– Он вас прибьет потом, как узнает.
– Сам и виноват.
Ирина прицелилась и запустила каштаном в ствол платана так, что ее коричневый снаряд отскочил точно в рядом стоящее дерево. Получился звонкий двойной щелчок.
Рисовщица.
– Ир, пошли быстрее, – поежился я, – холодно что-то.
– Бежим!
Еще одна. Может, вирус какой ходит? Беговой? И только для женского пола.
– Стой! Давай просто быстрым шагом. У тебя ноги, между прочим, в полтора раза длиннее…
– Почему это только в полтора? А вообще… прогиб засчитан. Благодарствуйте, гражданин Таврический!
«Прогиб». Еще одно словечко из двадцать первого столетия у меня слямзила. Они вообще очень быстро учатся – эти молодые кадры семидесятых. Они словно изголодавшиеся бакланы хватают в свою интеллектуальную копилку все, что может влезть в их жадные до знаний головы.
В школах еще не стыдно быть отличником. Напротив, будущие «ботаны» считаются крайне нужными и полезными для общества явлениями. Во-первых, потому что уровень требований советских учителей реально очень высок и всегда нужно иметь под рукой доброго и умного всезнайку. А во-вторых, «тупорезом» быть очень непрестижно. Можно прослыть крутым хулиганом, душой компании и грозой дворовых шаек, но если ты при этом троечник – все твои боевые заслуги блекнут.
Потому что дурак не интересен никому.
Совсем скоро, лет где-то через десять-пятнадцать, среди особо продвинутых юнцов начнет входить в моду эта мерзкая гниль – «хорошо учиться западло», «зубрят только ссученные», «пацаны против ботанов», и дальше в том же духе. Настоящая скрытая диверсия против молодости. Чудовищная, подлая спекуляция на бунтарском духе юношеского сознания, сублимация мозговой импотенции, замешанная на героизации зла и уголовной романтики.
Да плюс еще и этот дурацкий миф про троечника как самого приспособленного к жизни индивидуума. Поверьте мне, отличнику, – все это глупая и примитивная брехня с претензией на глубокомысленную парадоксальность. И ведь все равно поверили! Стали стараться соответствовать изо всех своих неразумных мальчишеских сил. И захлестнуло страну мутным потоком дураков и недоучек. Чем глупее, тем пафоснее и агрессивнее. По сей день не иссякает эта ядовитая жижа, бурлит и травит все вокруг себя.
Страшно.
Семидесятые – как чистый горный воздух. Как пик вершины, с которой куда ни пойдешь – везде дорога под гору. Хоть иди ты на все четыре стороны. Все равно вниз! К деградации, депрессии и разложению, а в конечном итоге – к полному развалу страны и общества.
Такие вот они коварные – идеальные высоты социального развития.
Я вздохнул. Горько и с надрывом. Как обиженный ребенок…
Не хочу, чтобы снова так было.
Чудесная Принцесса! Где ты?

Глава 29
Начинается

При всей моей необъяснимой антипатии к заслуженному партизану всея Крымской области вынужден признать, что дедушка Полищук оказался на редкость полезным членом… нет, не нашего кружка – общества в целом и группы Пятого в частности. Его идея с потоковой обработкой ветеранов, среди которых, сомнений уже не было, находился или сам Нарбеков, или его сестра, упростила нам жизнь суток эдак на трое. Минимум!
Куратор подкинул нам еще четыре фамилии стариков и бабушек, которые если и не годились на роль злодеев, то в качестве ретрансляторов нашей дезинформации могли выступить просто идеально. Каждый из них оказался идеальным прокси-сервером социалистического розлива, на лету схватывающим тончайшие намеки о месте и времени предстоящей приманки, и можно было не волноваться – великой тайны из этого никто делать не будет. Как ни проси.
Узнают все, кому надо и… не надо.

– Так, стало буты, цы нехристи у папэ́рах вси запысаны? – уточняла полученные сведения для собственного понимания востроглазая старушка хоть и тщедушного телосложения, но, без всякого сомнения, великого ума женщина. – Фриц – вин такый, все на оливец брав, все пид рахунок. Памъятаю. И полицаив своих, значить, щоб не забуты, запысали. Та в схоронку цы спысочки до поры до часу.
– Нашли, нашли эту «схоронку», Евдокия Артемьевна, вам же говорят, – уже несколько раздраженно втолковывал бабушке дед Полищук. – Да не мы нашли, а воришка какой-то. Тебе его вот… Ирина Александровна описывала. Она ученый, историк. Ей воришка те архивы продать и хочет…
По третьему кругу, между прочим, объясняем.
Где Полищук набрал этих «проксигигантов»? Ума не приложу.
– Так як же можна торгуваты секретными папэрами? Це ж тильки… враги народу такэ можуть.
– Враг он и есть, – со знанием дела кивнул куратор. – И спросим с него по всей строгости. Вот придет он послезавтра утром к церквушке разбитой, что за Байдарскими воротами, торговать секретной своей находкой – там его за жабры и возьмут… кому надо. Ты хоть эту церквушку знаешь, Артемьевна, что над Форосом?
– Як не знаты, Михалыч. Рэсторан там ще був опосля́ вийны…
– А по приметам, что тебе женщина-ученый описывала, не помнишь никого?
– Нэ впизнала, сэрдэшни…
– Ну и иди… с богом. Да не надо тут креститься, Дуня! Не иконостас, чай. Это я к слову… про бога. Просто присказка такая. Ступай!
Старушка с глазами, горящими от переизбытка труднохранимой и скоропортящейся информации, исчезла за дверью. Мы с Ириной переглянулись. Ерундой же занимаемся, если честно. Время только теряем неизвестно на что.
– Это последняя бабушка, Сергей Михайлович? – деликатно поинтересовалась Ирина. – Можно мы пойдем уже? Место встречи еще надо изучить. Карава… то есть Гагарин… что-то такое про страховку придумал, показать хочет.
Дед нахмурился и досадливо пожевал губами.
– С вами бы поприсутствовать послезавтра на операции. Подсобить. Может быть, и знаю я этого горе-археолога с архивами.
– Так ведь нет же… – заговорил я и осекся от тычка под ребра.
Между прочим, в тот же самый синяк, что Хохулина мне вчера поставила.
– Не начинай, – сквозь зубы прошипела Ирина. – Встал. Пошел отсюда.
Мы осторожно приподнялись с кресел и бочком-бочком выветрились из кабинета.
– Чего ты? – начал я оправдываться. – Пусть лучше сейчас узнает, что археолога вообще нет в природе. Потом вони будет – не разгребешь.
– Знает он все! Вернее, слышал он все наши объяснения. Только думает, что мы режим секретности соблюдаем и специально разубеждаем его, что воришка якобы придуманный. Вбил себе в голову, будто специально врем мы ему, и все, намертво! Да ну и пусть.
Если так, тогда ладно. Его проблемы.
– Сейчас метнемся к Байдарам, а потом к тебе домой! – безапелляционно заявила Ирина. – Отпрашивать тебя буду у родителей на сутки. Что хочешь – шахматную спартакиаду или пионерский слалом на Ангарском перевале?
– Слалом хочу! – искренне загорелся я. – Только на лыжах, а не на санках. У меня с бобслеем не вытанцовывается как-то в последнее время.
– Сильно хочешь?
– Так сильно, что кушать не могу!
– Значит, шахматы…
Зараза.

Кажется, после переезда на новую квартиру Ирина нас и не посещала ни разу. Точно! Прежняя сборно-щитовая берлога, где проживала наша веселая семейка, была гораздо дальше от Дворца пионеров, и мой наставник с миловидной внешностью нередко подвозила меня домой на мотоцикле. На чай, бывало, захаживала, покоряя маму культурными манерами и невообразимой скромностью.
Да-да, это я именно об Ирине Александровне.
А сейчас домой добираюсь исключительно пешком – тут десять минут ходу от спортзала до моих новых апартаментов. Смысла гонять «ижак» нету, хотя дорога идет в основном в гору. Да ничего страшного, оно и полезнее будет. Ирина только вот осиротила мою мамулю и носа в гости не кажет. Нет чтобы зайти просто так, без всякой видимой причины. К примеру, на рюмку чая с «Наполеоном»… Так нет же.
И вот повод все же появился.
– Ой, Ирочка! Милая моя, что же вы исчезли куда-то? Заходите, заходите, дорогая. Снимайте дубленку, вот тапочки. Сейчас чайку поставлю! – Мама так обрадовалась, что суетливо захлопотала, заметалась в малюсеньком коридорчике и… все же тем не менее вспомнила наконец и про родного сына. – Ты почему опять без шапки ходишь? На улице холодина! Менингита захотел? Давай, давай. Превращайся постепенно в дебила.
– И вам, мамо, «здрасте» с кисточкой!
– А он ухо от своей ушанки в смоле выпачкал, – присоединился к семейному хору моих фанатов братишка Вася. – А в другой шапочке дырочки для глаз вырезал, вот и не носит…
Нет, вы не подумайте, что меня тут все ненавидят. Вовсе наоборот.
Мама, к примеру, просто считает, что родительскую строгость к сыну необходимо демонстрировать как можно чаще. Даже в присутствии посторонних. Нет, не так. ОСОБЕННО в присутствии посторонних! А Василий… э-э, не знаю даже, как его и отмазать. Просто Вася бескорыстно любит ябедничать. Тем более что он «ма-аленький, и ему простительно». Что-то не помню, чтобы меня часто прощали в его возрасте.
– Привет, семья! Я вас тоже… того… фью-фью… люблю.
– Это что еще за… «фью-фью»? Чего свистишь в доме? Ирочка! Ну что с ним делать? Болтать стал что ни попадя языком своим. Ведь дотреплется же когда-нибудь! Правда же? Вот узнают, где следует, про шуточки твои…
– А где, хочется мне знать, находится это самое «следует»? – заинтересовался я, демонстрируя присутствующим свои эксклюзивные способности по сковыриванию ботинок с ног без развязывания шнурков и, между прочим, без использования рук. – Это ты, мама, сейчас не на КГБ ли, часом, намекаешь?
– Я что тебе сказала? – Мама грозно зашевелила насупленными бровями, а в голос запустила максимум строгих обертонов. – Хватит шлепать языком своим! Говоришь ему, все без толку! Ирочка, хоть вы скажите ему.
– Да, Виктор… Э… Шлепать – это нехорошо. – Ирина делает мраморное лицо. – Не надо бы тебе шутки шутить с этой организацией. А ну как возьмут на учет, ходи потом под колпаком всю жизнь. Говорят, у них… свои уши в каждой стенке.
Мама непроизвольно оглянулась на новенькие стеновые панели в прихожей.
– Василий! А ну марш в спальню! И чтобы я тебя там не слышала.
– Ну ма-а-ам…
– Кому сказала? Ирочка, проходите на кухню. Витя! Опять ботинки разбросал? Трудно на полочку?
– Не трудно мне. Проти-ивно.
– Я тебе сейчас дам «противно». Все! Я двери на кухню закрываю, мы с Ириной чай пьем. Чтобы ни звука от вас не было. Услышу – прибью всех! Присаживайтесь, Ирочка…
Значит, можно собирать манатки на выезд.
Все нужные манипуляции с моей мамочкой Ирина произведет на высшем уровне, нет никаких сомнений. Я даже знаю, с чего эта лиса начнет умасливать обстановку. Естественно, с квартирных восторгов! Беспроигрышный вариант.
Квартира – это святое. Мне иногда казалось, что наша хрущевка даже считается полноправным членом нашей семьи, никак не меньше. По крайней мере, если квартира набивала мне очередную шишку, ибо не в состоянии я был уместить свою детскую неуемную энергию в этих микроскопических жилых площадях, квартиру никто не наказывал. А вот если я, к примеру, расклеивал на обоях фотографии артистов и другие вырезки из «Советского экрана», наказание за порчу священных стен следовало незамедлительно.
Вот и задумаешься – кто здесь кому дороже?
– Витя! Собирай чемодан! – донеслось из кухни.
Уже? Быстро же они справились. Ирина, наверное, времени терять не хочет. Или на рекорд идет?
– Зачем чемодан? Я уезжаю на день всего-о!
– Кому сказала?
– Да не хочу я этот ящик! Сумку вон возьму бабушкину. Почтальоновскую.
– Я кому… Что, Ирина? А? А… Витя! Сумка так сумка, возьми в кладовке в коридоре. Только не вываливай там все наружу, как доставать будешь!
Зачем же так орать через всю комнату? Нравится соседей наших любознательных развлекать? Сумку вообще-то я из кладовки еще вчера вечером достал. И, кстати, нужными тряпками, «мыльно-рыльными» и парой тапок она уже давно набита. Тоже вчера, между прочим…
– Хорошо, мамочка! – Очередной акустический месседж полетел на кухню, отталкиваясь по дороге своими звуковыми волнами от коварных квартирных углов. – Ничего не вывалю-у-у!
– Что же ты кричишь как умалишенный? – Мама возникла в дверях комнаты. За ее спиной маячила Ирина, лицо которой уже далеко не мраморное, так как его заметно корежило от гомерических позывов. Все ей хиханьки да хаханьки.
– Будешь в лагере – воду из-под крана не пей, у них есть кипяченая. Без шапки на улицу не выходи, в горах воздух морозный, на шнурки завязывай не на затылке, а под подбородком! Окно ночью не открывай, как бы жарко в номере ни было. Перед едой чтобы…
Ну, пошло-поехало.
Полезные, конечно, предписания, только слышано все это переслышано сотни тысяч раз, наизусть помню.
А почему, кстати, «в горах»? Куда на этот раз меня «залегендировало» непредсказуемое начальство? Надеюсь, не в зону хребтов Колымского нагорья? Хотелось бы чуток поближе. А еще… хотелось бы просто элементарно знать заранее, куда же меня очередной раз забрасывает эта моя детско-спортивная шаловливая судьба? Чтобы, как минимум, планировать, чего врать родителям-то, ну и… ориентироваться во времени и пространстве. И если я, допустим, все же якобы окажусь «в горах», то каким вообще боком здесь обещанная шахматная спартакиада? Я чего-то не знаю о шахматах? Вообще вы оценили, как много вопросов возникает абсолютно на ровном месте? А ведь маму так просто на мякине не проведешь. Здесь фантазировать надо со знанием дела…
– …Не вздумай даже в руки брать! – Это мама закончила все-таки свой инструктаж. – Ты меня понял?
Это она о спичках.
Противопожарная часть инструктажа всегда в конце, чтобы запоминалось лучше, как завещал великий Штирлиц.
– Понял, мама, – продемонстрировал я несвойственную покладистость и тут же все испортил, – даже курить не буду…
– Что?!
– Все-все, шутка юмора. Глупая и несмешная, признаю.
– Я тебе… покурю! Рот зашью суровыми нитками.
– Верю, мама. Вот сейчас верю. От души. Никаких сигарет. Даже по пьяни…
– Ирина! Да что же это такое? Ну вот вы видите?
– Не беспокойтесь, Людмила Леонидовна. Пройдет. Это переходный возраст.
– В восемь лет?
– У меня раннее развитие, мам, – заявил я примирительно, – акселерация. Видимо, это от правильного и сбалансированного питания. Яичница твоя выше всяких похвал!
– Как дала бы…
– Я, пожалуй, на улице подожду, – деликатно съехала Ирина. – Только смотрите, через час автобус от центра. Не стоит в последнюю минуту…
И только хвост лисий мелькнул в пространстве.
Психолог от бога. Знает про тягу моей мамочки к «ефрейторским зазорам» минут так в тридцать-сорок. Что любопытно, чем дальше конечная точка путешествия, тем массивнее у мамы временной зазор ожидания. Думаю, если мне когда-нибудь доведется выезжать от мамы во Владивосток, на вокзал меня выпрут суток за двое до отправления поезда. Объяснить сию пропорцию невозможно. По крайней мере, в нашем унылом трехмерном измерении.
– А чому́ Витьке опять можно не быть дома? А мне так нет?
Ну разве не прелесть?
Мой братик – просто лингвистическая кладезь. В переводе с жабье-завистливого на человеческий его вопрос означает следующее: «У меня, мамо, вызывает недоумение тот факт, что случаи странных ночевок кое-кого из нашей семьи вне стен родительского дома постепенно становятся подозрительно систематическими и, к моему великому сожалению, характеризуются возмутительной избирательностью по отношению именно к старшему сыну, а не, к примеру, ко мне, младшему и всеми любимому. Непорядок!»
Справедливости ради надо сказать, что в наблюдательности и своеобразной последовательности Василию не откажешь. Я сам удивляюсь, как это мама безропотно отпускает меня по достаточно сырым и надуманным предлогам. Раз за разом. Несмотря на то что навскидку уже три такие мои командировки совсем недавно заканчивались синяками и ушибами.
Ведь странно же!
Я списываю эти аномалии на издержки обновленной реальности. Вкупе с ускоренным заживанием болячек, постоянным притягиванием неприятностей к моей беспокойной персоне и неизбежным хеппи-эндом в конечном итоге. Третью особенность, как вы, наверное, догадываетесь, в топ-рейтинг самых бесспорных на первое место я бы ставить не стал.
Иными словами, только на одно чудесное везение рассчитывать не приходится. Бывает полезно и самому вовремя почесываться.
Все, пора!
Распрощавшись наконец с моим беспокойным семейством и взвалив бабушкину сумку на плечо, я зашаркал по ступеням подъезда вниз. Значит, опять родной спортзал в качестве отеля три звезды, вечерний чай с баранками и беспокойный сон на разъезженном диванчике. И вечные шуточки от братьев и сестер по оружию.
Где, кстати, та, которая хотя бы внешне женского полу?
Должна же была ждать внизу…
Я растерянно потоптался на крыльце подъезда, крутя головой в разные стороны, потом не торопясь прошел вдоль дома туда и обратно, обогнул двор по периметру, заглянул за школьный забор…
Ирины не было.
Где-то на краю сознания еле слышно затренькали звоночки по поводу назревающей, но толком не оформившейся и потому непонятной пока опасности.
Начинается…

Глава 30
Кто ты, тварь?..

Что за ерунда?
Что вообще могло случиться с девушкой, которая, на минуточку, специалист по выживанию? В городе, среди белого дня и во дворе, который кишмя кишит детской живностью? Что это за фокусы?
– Эй, Поляна! – позвал я знакомца из соседнего подъезда, скучавшего на лавочке неподалеку. – Тут женщина была в дубленке, не видел?
– Видел, – меланхолично ответил мальчишка.
– А где она сейчас?
– Ушла.
– Как это «ушла»? – опешил я. – Куда это?
– Туда, – неопределенный взмах рукой.
– За дом, что ли?
– Ага…
За дальним торцом нашего дома начинается спуск вниз. Там, кстати, находится местная ледяная горка, короткая очень для полновесного кайфа, да и подтаявшая уже. Вообще это основное направление к центру города. В ту сторону, где Дворец пионеров.
Ситуация понятнее не стала.
– А эта женщина говорила с кем-нибудь? Эй, Поляна! Тебя спрашивают.
– Говорила, – очередной «бульк» всепоглощающей флегмы. И молчок.
– С кем говорила? – Я разве что рычать не начал от нетерпения. – Димка! Не тяни, зараза.
– С бабкой какой-то, – нехотя ответил сосед и вновь замолк, отвернулся даже в качестве протеста по поводу «заразы».
Я взял себя в руки и подошел ближе к трудному собеседнику.
– А с какой бабкой она говорила? – миролюбиво спросил я Поляну, сдерживаясь в своих самых сокровенных желаниях дружески потрепать его по холке. – И о чем?
– А я знаю? – зевнул Поляна и не в тему поделился со мной наболевшими переживаниями. – Ключи вот потерял. Теперь родителей с работы жду, второй час уже…
– Сочув-вствую, – прошипел я в сердцах и развернулся было уходить.
– Так вон та бабка, – неожиданно мышь родила гору, – сидит на лавке под абрикосом. В платке зеленом.
Я крутанулся на месте от переизбытка эмоций.
«Под абрикосом» – это главное место двора: две покосившиеся лавки без спинок, вкопанные на небольшом возвышении под двумя фруктовыми деревьями. Днем его используют старушки, а после заката… хотел сказать «собираются вампиры», но нет. Почти. В потемках «под абрикосом» тусуются хулиганствующие подростки с гитарами. Головная боль нервных домохозяек и тех самых дневных старушек, что предпочитают жить на первых этажах обеих пятиэтажек. Но сейчас, к счастью, светло, и под деревьями – оживленное сборище пенсионерок, одна из которых действительно в зеленом платке.
– Бабушка, бабушка, – переполошно подлетел я к ней, – тут тетя была, меня ждала, теперь ее нету. Вы ей чего сказали-то, что она ушла?
Разумеется, все пенсионерки до одной одарили меня пристальными и подозрительными взглядами из-под однотипных очков. А зеленоголовая, ко всему прочему, эти очки еще и сняла, чтобы вытаращить на меня изумленные глаза:
– Да ты что, мальчик? Какая тетя? Никому ничего я не говорила…
– Забегался ребенок, – вздохнула толстая тетка напротив, – школы у них, кружки. С ума сходят.
– Хулюганят все, – проскрипела сутулая худая бабка, похожая на Бабу-ягу. – Ты чего балуешься тут? В милицию захотел?
– В дубленке тетя! – чуть ли не прокричал я. – У второго подъезда стояла, ждала меня, а потом ушла. Вы ведь ее видели? Вы не могли ее не видеть! Вы же тут…
Хотел выкрикнуть: «…Пасете всех, как царская охранка», – но, к счастью, меня вовремя перебили:
– Чего ж не видели? Видели, конечно. И ее, и дубленку ейную. Энта модница в сторону рынка пошла. С какой-то старух… э-э… с женщиной пожилой.
– А когда?
– Да, почитай, минут десять как…
Поляна!
Я в сердцах вновь крутанулся на месте, теперь в его сторону, и… выдохнул. Долго и разочарованно. Коварного соседа, подкинувшего мне ложный след, на лавке уже предусмотрительно не было. Так это он мне отомстил! За «заразу», надо думать. Вот же… зараза!
Ситуация, конечно, странная, но, думаю, на базе, то бишь в нашем спортзале, все прояснится. Ирина по-любому там появится – ведь завтра рано утром нам с ней выдвигаться на автобусную станцию: решили для чистоты «легенды» добираться до Байдарских ворот на рейсовом автобусе.
А то, что сейчас она куда-то рванула, так… мм… да нет, что-то ничего и в голову не приходит! Вводную от Шефа получила? Допустим. Тогда как? Мобильников в этом времени еще не придумали, радиостанцию мы с собой не брали, да и трудно перемещаться по городу с огромной и тяжелой коробкой за плечами. Нет, есть, конечно, в Конторе и миниатюрные импортные «уоки-токи», только… это «есть» – не про нашу честь. Для простых смертных оперов – болотно-зеленый ранец Р-107М в половину моего роста. В карман особо-то и не засунешь.
Что же тогда отвлекло Ирину от ожидания меня любимого?
Из всех средств связи остается только… посыльный? Кто-то примчался по моему адресу, чтобы сообщить что-то чрезвычайной важности? Такое, что Ирина плюнула на «ясельки» со мной и умчалась на все четыре стороны? Выходит, так…
А какие еще варианты?
Погруженный в раздумья, я медленно спускался вниз по городскому склону в сторону Центрального рынка. За ним через парк – Дворец пионеров с нашим спортзалом. Там, я надеюсь, все мне и объяснят…
– Гагарин! Уф-ф… проклятые горки!
Вот так фокус!
Из-за поворота мне навстречу, к моему неописуемому изумлению, вырулил – кто бы, вы думали? Впрочем, во всем мире только один человек ассоциирует меня с первым человеком в космосе. Точнее, не меня конкретно, а мою фамилию… и то выдуманную.
Полищук!
– Сергей М-михалыч? – От неожиданности я споткнулся и даже слегка заикнулся. – А… вы как здесь? Что случилось? На вас лица нет! А Ирина где, вы знаете?
– Фу-ух… погодь минуту. – Дед судорожно схватился за левую сторону своего представительного пальто, а другой рукой беспомощно махнул в мою сторону. – Не тараторь! Что же ты живешь на такой верхотуре? Сердце сейчас выпрыгнет.
– А вы за мной, что ли? Вы?! А почему… вы-то? Помоложе никого не нашлось?
– Что же ты трещишь, как сорока? – Полищук сдернул с головы своего «пыжика» и мехом вытер пот со лба. – Трещит он и трещит! А еще в кружок ходит… в этот… юного разведчика. Какой ты разведчик? Шума от тебя…
– Я-то, конечно, могу и помолчать, но…
– Вот и молчи, – перебил меня суровый наставник всех юных разведчиков мира. – Там, за углом, остановка, давай пройдем, присядем.
Что за сюрреализм?
Инструктор горкома, куратор от партии над силовыми структурами города лично шлепает в гору, чтобы…
А чтобы – что?..
Чего ему, собственно, от меня надо? От меня, малопонятного члена подозрительного кружка, по «легенде» лишь фрагментарно прикоснувшегося к делам группы государственной безопасности?
Опершись о мое плечо и отдуваясь как паровоз во все щели, дед Полищук с вожделением нацелился на скамейку около автобусной остановки. Спуск стал более пологим, за спиной остались живописные одноэтажные домишки, причудливо рассыпанные на крутом склоне. Среди этого хаотичного бисера на самой макушке городского холма как раз год назад появились четыре пятиэтажки, в одной из которых моя семья сейчас и проживает. Место, от которого в городе все близко, достаточно только спуститься вниз…
– Так чего стряслось-то? – спросил я у деда, дождавшись, пока он усядется уже на лавочку свою и отдышится наконец. – Ирина где?
– Где-где. Где надо! Уф-ф… К месту уже выехала. Заранее. Подожди, отдышусь.
– К какому месту?
Полищук строго на меня воззрился.
– Хватит уже… с секретами своими! Я вам не слепой. И все ваши действия у меня под контролем должны быть. Вот здесь, в кулаке! Понятно тебе, Гагарин?
– Ну-у… наверное, да, – промямлил я, тщетно пытаясь собрать мысли в кучу. – Только… зачем же вам все второстепенные детали-то знать? К чему это?
– Мне что, отчитываться тут перед тобой? Рассказывать каждому сопляку про то, что партия меня к вам послала? Вот еще! Много чести!
Я недоуменно помотал головой.
Что это вообще за тема? И что за дикий наезд на мальчишку? Деда кто-то обидел в самых лучших чувствах? Партия тут при чем?
– Сергей Михайлович! – попытался я придать своему голосу умиротворенности. – Ведь это именно вы ко мне сюда в гору поднимались. Не я к вам. Значит, у вас есть что мне сказать. Не так ли?
– «Такает» он, – проворчал Полищук, вроде бы успокаиваясь. – Я не понимаю вообще этих дурацких игрищ с несовершеннолетними сопляками. Докатились! Ерундой занимается этот ваш начальник. Экспериментатор.
– Ну так что? – подбодрил я его. – Что вы хотели мне сказать?
– Ничего! – огрызнулся дед. – Арестовали вашего Татарина, вот что! Как его там? Нарбекова Ильяса. Симулянта, что парализованным прикидывался. Допрашивают уже…
Вот это новость! Ничего себе.
– Однако! А где его нашли?
– Вот какое твое дело, Гагарин? Тебе что поручено? Оказать содействие органам, сына изобразить этой… как ее… женщины-археолога. Спектакль тебе поручен! Ты чего с вопросами своими лезешь… куда не следует?
Новый наезд.
Вообще ничего не понимаю. Чего он психует? И что ему вообще от меня надо?
– Ну ладно, – сказал я примиряюще, – так что все-таки от меня требуется, Сергей Михайлович?
– Ты совсем тупой, Гагарин? – опять взъелся на меня невыносимый дед. – Тебе же сотню раз говорено, что надо изобразить сына! Сына женщины-археолога! Покрутиться нужно около развалин церкви над Форосом. Вместе с этой… с Ириной. Чтобы воришка тот, что нашел списки немецкие, на вас клюнул. Чего непонятно-то?
Я уставился на противного старика и в недоумении захлопал глазами.
Вообще-то непонятно… ВСЕ!
Какой такой «воришка»? Он же нами выдуман! А то, что товарищ Полищук со своей номенклатурной верхотуры не желают-с верить нам, – это… интимное дело самого товарища Полищука. И если, с его слов, взяли Татарина, то за каким лядом Ирина типа «выехала к месту»? Зачем? Воздух ловить? А Козет тогда где? А засадная опергруппа в окрестностях Форосской церкви, которая как раз сегодня ночью и должна замаскироваться на подходах? Почему ей отбоя не дали, коли злодея уже нашли? Или я чего-то не знаю?
Или же… товарищ… нет, гражданин Полищук…
ВРЕТ?
Врет про то, что кто-то там арестован?
И…
В голове, как после оглушительного набата, на краткий миг повисла дрожащая пустота.
А потом мысли, как ленивые молекулы в ледяной глыбе, шевельнулись и медленно стали разгоняться по широкому фатальному кругу, ускоряясь с каждым мигом в сумасшедшую круговерть, состоящую из фактов, домыслов, намеков и событий последних дней. И вот уже в самом центре бешеного вихря начало угадываться, нащупываться что-то темное. Нечто пока не материализовавшееся, пока интуитивно эфемерное, но уже подспудно грозное и смертельно опасное, о чем мои внутренние зуммеры-звоночки бились в истерической какофонии.
Не может быть!
А как же?..
Я оцепенело уставился на… Кто ты, Полищук? Кто ты, тварь?..
Что-то он у меня только что спрашивал? А! Понятно мне или нет?
Ответить надо…
– Мне все понятно… Сергей Михайлович, – прошептал я ватными губами. – Почти… все. Куда сейчас?
– На Байдарский перевал, естественно.
– А… как?
– Автобус через четверть часа.
Я вздохнул и присел на лавочку рядом.
Почему мне не страшно?

Глава 31
Лихо не беда

Натужно взрыкивал изношенный мотор.
По слезящимся у всех глазам возникали смутные подозрения, куда именно попадали выхлопные газы от измученного временем дизеля – наружу или внутрь автобуса. К тому же это несчастное транспортное средство ощутимо подбрасывало на ухабах, а в крутые повороты узенькой дороги-серпантина оно входило так безрассудно, что казалось, еще чуть-чуть – и все мы дружно ляжем у края обочины. Ровненько, как в придорожную братскую могилу.
Однако бог пока миловал. К счастью, обходилось… и мы вновь и вновь отважно вписывались в очередной изгиб головокружительной дороги.
Я стоял за кормовым поручнем на задней площадке и рассматривал затылок деда Полищука, сидевшего лицом вперед с правой стороны салона.
Значит, когда-то тебя звали… Лихо?
Там, в сорок четвертом.
Надо полагать, из-за бед и несчастий, свалившихся на твою несчастную долю? Голод, холод, телесные раны и душевные переживания? Такие вот чуткие и романтичные мужики оказались у тебя по соседству, что сочувственно за твои горемычные лишения и прозвали тебя Лихо. В смысле «долюшка твоя тяжкая», «беда, да и только», «горемычный ты, несчастный человечек».
А я, выходит, и поверил.
Проглотил эту… лажу, как последний лопух! Как обыватель двадцать первого века, замыленный слюнявыми сериалами и отупевший в болоте расхожих штампов из социальных сетей.
Как там в статусах?
«Всем друг друга жалко»? «Будь милосерден, и все зачтется»?
Звучит приятненько. По крайней мере, хотелось бы, чтобы так и было у людей нового столетия. А поправку на послевоенную действительность прошлого века трудно было сделать?
Кому могли дать прозвище «Лихо» суровые и циничные фронтовики, знавшие, в отличие от нас, мягкотелых потомков, истинную цену жизни? Опаленные войной люди, для которых пик романтики – это лишний кусок мыла для семьи, полушка хлеба пополам с сиюминутным товарищем или же чинарик в ползатяжки по кругу целым отделением перед смертельной атакой на врага…
Лихо для них – это не «беда».
Лихо – это просто чудище одноглазое, персонаж из русских народных сказок.
А значит, прозвище такое могут дать… одноглазому!
Где мои мозги были? В шишку на затылке ушли? У Полищука ведь глазной протез, он сам по нему пальцем щелкал! Метка на всю жизнь, с его слов, оставленная ему чудовищем со звериной, нет, с сатанинской кличкой Шайтан. Палачом, который из-за своей ущербности калечил беззащитных узников концлагеря «Красный». И который принял смерть от своей собственной жертвы. Заслуженно и справедливо.
Только… принял ли на самом деле?
Меня заверяли, что одноглазый Лихо убил одноглазого Шайтана.
Ведь так?
Я поежился. Потому что…
Потому что, сдается мне, это очень и очень далеко не так!
Автобус очередной раз обреченно рыкнул, стукнул карданом и вновь испортил воздух для своих безропотных пассажиров. Вместе с железным братом мы стоически карабкались к Байдарскому перевалу. Уже остались внизу и позади мокрые ошметки рваных зимних туч, и небо вновь стало высоким. Только без синевы. Оно стало светло-светло-серым, холодным и неприступным. Сквозь расшатанные створки автоматических дверей автобуса ощутимо тянуло сыростью. Становилось холодно. До дрожи…
Не так все было, как рассказал мне Полищук! Совершенно не так. Можно сказать, почти диаметрально наоборот! Все проще и сложнее. И страшнее.
Это не Лихо убил Шайтана.
Это одноглазый Шайтан… нет, даже не убил… он сам стал… Лихом одноглазым!
А до этого – да… все же убил.
Убил, надо думать, заключенного с фамилией Полищук. Которого звали Сережа. И у которого жена тоже была заключенной и в лагере… сошла с ума. Что нетрудно себе представить. А можно даже предположить, что надорвала она себе психику вовсе и не случайно. Ей помогли целенаправленно, так как сумасшедшая жена подмену мужа в будущем заметить не сможет. На то и расчет.
Вот так!
Как же все-таки дует снизу. Не заболеть бы…
Дашей, кажется, ее звали? Полищук Дарья. Подпольщица легендарной группы «Сокол», в которую входили артисты симферопольского драмтеатра. Малоизвестные герои той страшной войны, погибшие все до одного в неравной схватке с фашистской нечистью.
Их убили за три дня до освобождения города нашими передовыми частями.
Почему об этих людях не пишут книги, не снимают фильмы, не ставят им памятники? Монументы, обелиски в каждом городе, поселке, в каждом уголке Крыма? Почему? Впрочем… возможно, я не прав. Возможно, все это даже некоторым образом делается, но как же этого мало! Мало даже сейчас, в спокойные и сытые семидесятые годы двадцатого века. Называйте их хоть застойными, хоть зашоренными, хоть прокоммунистическими.
Это время – благополучное на полную катушку! Без дураков. Это правильное время. Здоровое. И тем не менее все равно даже тут про своих героев, про настоящих героев говорят с каждым годом все меньше и меньше. До обидного. Так мы и докатимся до последнего десятилетия безумного века, когда вообще перестанут вспоминать людей, погибших за наши благополучные времена. Когда кто-то коварный, кто-то подлый и нечистоплотный будет знак «плюс» через колено ломать на знак «минус». И наоборот.
И героями станут не скромные артисты-подпольщики, а их палачи! Не комсомольцы-молодогвардейцы, а добровольцы дивизии ваффен-СС «Галичина». Шуцманы и полицаи. Предатели и коллаборационисты. Бандера и Шухевич! «Нацики» и «фашики», на злобу дня украсившие себя лживой и затейливой приставочкой «нео-». И свастикой самых разнообразных калибров. От «вольфсангеля» до «коловрата».
Как такое могло произойти?
Не благодаря ли таким затихарившимся уродам, как этот дедушка Полищук?
Или все же не Полищу́к, а… Крохмалюк? Тот самый Степа Крохмалюк, отмеченный в немецких архивах в положительную сторону за аномальную жестокость. Сапер-красноармеец, потом советский военнопленный ненадолго, и сразу затем – курсант школы абвера Красавец, шуцман, потерявший глаз под Кортелесами, палач концлагеря «Красный», нелюдь, получивший прозвище Шайтан за неуемную и ненасытную жажду крови…
Шайтан.
Лихо одноглазое.
Убийца старой татарки с детьми в трущобах по улице Эстонской, наверняка знавшей больше положенного. К примеру, кто именно пристроил сумасшедшую Дарью в брошенном помещении.
И убийца семьи Кондратьевых в поселке Камышлы.
Зверь, привыкший по старой военной привычке даже собак зачищать на месте собственного преступления. Кровавого преступления… как и в прежние годы.
Активист и ветеран войны.
А на самом деле – оборотень, ставший в конечном итоге аж инструктором идеологического отдела горкома! Да еще и курирующим оперативную группу КГБ, которая занимается его же поисками. Ловко!
А ведь найденный нацистский значок «За борьбу с партизанами» мог мне и раньше все это подсказать! Ведь очевидно же сейчас, что его мне подкинули специально, чтобы сбить со следа. В расчете на то, что ухватим мы… ну ладно… я лично ухвачу самую очевидную версию его находки в доме Нарбекова. У кого нашли – тот и хозяин. Приманка для дураков.
И ведь повелся же!
А хозяин той хибары, надо думать, уже на том свете. Тот самый Татарин, парализованный ветеран, о котором Полищук-Крохмалюк просто не мог не знать, работая с ветеранским Советом города. И о котором услышал от меня, болтливого малолетки. Получается, это я приговорил Нарбекова, как ни крути. Его самого и сестру, которая за ним ухаживала.
Этот стук в домике, в котором я получил доской по голове.
А ведь это стучала крышка в подпол! Там мы, скорей всего, и найдем два трупа, если я сегодня сам останусь в живых. Ведь тогда я практически застал Шайтана с поличным! Сработало то самое мое мистическое везение. Застал убийцу, когда он подчищал за собой следы очередного преступления! Я ведь тогда шумел, хозяев звал. Он меня услышал и притаился в темной комнате. А когда я вошел – он и оприходовал меня дюймовкой по глупой моей бестолковке. Хотел насмерть, но не вышло. Живучие мы, путешественники во времени.
То-то он удивился тогда при встрече у Дворца пионеров!
Можно, конечно, списать собственную недальновидность по поводу найденного значка на свежеполученное сотрясение мозга, но… к чему мне эти оправдания? Особенно сейчас, перед жутковатой неизвестностью, в которую, кряхтя, тащит нас с Шайтаном разболтанный автобус.
А ведь мелькала же у меня тогда мысль: не все так просто с этим значком. Ой непросто! Слишком очевидна и демонстративна находка. И по всему было видно, что на нашего разыскиваемого убийцу Татарин-Нарбеков тянет слабовато. Хотя бы потому, что парализован. И оба глаза на месте. Версия с симуляцией паралича выглядит сейчас, как минимум, идиотской. Притянутой за уши.
Значит, манипулировал Шайтан нами как хотел. Да-да, помню… не нами, а мной. Манипулировал мною, изощренно, многомудро и со знанием дела. Опыт в таких делах, получается, у него великий. Еще бы! Сам собирал материалы для суда над гитлеровскими пособниками. Альбомы составлял с чудовищными фотографиями из концлагеря, свидетелей находил, очевидцев. Курировал Совет ветеранов, нас. И никто даже не заподозрил!
В бочке с крысами выживает одна. Та, которая в конце концов сожрет всех остальных. Потому что сильнее и хитрее. Подлее.
Ты, Полищук, крысоед! Коварный и жестокий.
И самое страшное, что… умный.
И так в итоге тупо подставился! Сам себя перемудрил с выдуманным нами воришкой-расхитителем гробниц. Решил, что мы умнее и хитрее, чем кажемся. Повелся. Схватил наживку так прочно, что главную ставку сейчас делает на… мальчишку!
А Ирину, значит, ты вывел за рамки игры. На всякий случай.
Взрослая она, поэтому опаснее, чем малолетка. На равных тебе играть не хочется.
Что ты с ней сделал, гад? Жива ли она?
Где Ирина, сволочь фашистская?

Автобус неожиданно затормозил.
Впрочем, неожиданно только для меня: слишком глубоко я задумался. На самом деле это штатная остановка в поселке Орлиное. До Байдар еще километров пять.
Двери с треском распахнулись, и народ с задней площадки стал неторопливо вытекать в прохладную хмарь. Скоро уже начнутся сумерки, зимой темнеет быстро. Может быть, мне плюнуть на все и тоже сбежать в синеющую прохладу от предстоящих неприятностей? Не зря же меня предупреждали о вариантах летального исхода разборок с разыскиваемым убийцей.
Вот сейчас я Диане верю.
Верю, как нигде никогда никому не верил! От души.
Какая же она добрая и хорошая женщина. Раз меня предупредила, второй, третий. И все без толку! Какой же я неблагодарный… мальчик. И непослушный.
Где же ты, Диана?
– Эй! Караваев. Витя! Я здесь.
Я в изумлении выпучил глаза на закутанную в изношенные пуховые платки древнюю старушку, которая взгромоздилась на первую ступеньку автобуса и дальше почему-то не проходила. Заходившим пассажирам она не мешала, так как оказалась последней. Стояла наполовину внутри, наполовину снаружи и не давала возможности водителю закрыть двери.
– Э-э… Диана С-сергеевна. Это вы?
– Тише. Конечно, я. Кто же еще? На, держи!
Она сунула мне что-то в руку и не по-старушечьи ловко выпрыгнула из автобуса.
Суставчатые створки автобусных дверей с лязгом отрезали от меня волшебную Принцессу в образе стареющей королевы-матери. Правда, слегка поизносившейся и несколько поиздержавшейся. Впереди сидящий Полищук обернулся, удостоверился, что я на месте, и вновь вальяжно раскинулся на сиденье.
Я поднес к глазам то, что получил в качестве прощального подарка от доброй феи.
Карабин.
В недоумении я даже поскоблил его ногтем.
Нет, не мерещится.
Стальной туристический карабин треугольной формы с потертыми углами и блестящими от частого использования внутренними скобами. С удобной пружинистой защелкой и резьбовой муфтой-предохранителем.
И что это должно означать?

Глава 32
Ни пуха ни пера

Осторожно притормаживая на слегка оледеневшем асфальте, автобус аккуратно въехал на открытый изгиб дороги на самой верхушке Красной скалы. Двери распахнулись, окончательно выпуская из салона последние капли тепла. За серыми руинами разрушенного храма вдали виднелось далекое море, слегка размытое влажным студеным воздухом до состояния нереальности. Оно даже не радовало синевой, сейчас море по цвету напоминало расплавленный свинец, в гигантских количествах разлитый под крымскими утесами. Горизонта видно не было, отчего возникало ощущение обмана, какой-то искусственности, игрушечности окружающего ландшафта. Казалось, что все кругом ненастоящее, придуманное чьим-то мрачным гением, не лишенным своеобразного эстетического вкуса.
Безрассудная инсталляция каменного хаоса.
Буквально метрах в сорока угадывался крутой обрыв. За ним, страшно далеко внизу, смутно виднелись белые пятна частных домиков и санаторных корпусов в серо-коричневом киселе зимнего леса с редкими белоснежными проплешинами и точечными празднично-зелеными вкраплениями одиноких сосен. Справа и слева вызывающе неприступные скалы прятали свои каменные зубья в тревожно рваных и постоянно текущих куда-то низких клубках серых туч. Остро пахло прелой листвой и мокрым камнем. И чистым-пречистым воздухом… до головокружения!
– Чего замер-то? – прозвучало за спиной. – Прыгай давай. Водитель ждать не будет.
Действительно, чего я застыл истуканом прямо на подножке?
Остановка конечная, и все пассажиры, коих насчитывалось буквально единицы, давно уже покинули салон. Кроме меня и… странного зловещего типа под условным наименованием «Полищук Сергей Михайлович», который меня сейчас нетерпеливо подталкивал в спину.
Поправив бабушкину сумку на плече, я спрыгнул на землю.
Одинокие силуэты наших редких попутчиков медленно удалялись в сторону спуска к Форосу: туда автобус почему-то не доезжал. Около церкви остались лишь мы да какая-то старушка-богомолица в черном тряпье, истово крестящаяся на остатки черных куполов. Православную аккуратно за локоток поддерживал, скучая, деревенского вида молодой парень в телогрейке с могучими покатыми плечами. Судя по его открытому рту и присохшей слюне в уголке рта…
Впрочем, какое мне дело до его интеллектуального уровня?
Меня другое сейчас очень сильно заботило.
Может быть, я ошибаюсь насчет Полищука?
Ведь все, что я надумал по дороге сюда, основывается лишь на косвенных предположениях и догадках странного мальчика, таскающего в своей голове взрослые и недоверчивые ко всему мозги из двадцать первого века. А также на одном-единственном факте откровенного вранья со стороны некоего партийного бонзы. Все остальное – лишь мои «надстройки» на одиноко стоящем «базисе».
Может быть, дед Полищук – вовсе и не убийца Шайтан? Просто вредный старик.
Ведь могу же я заблуждаться? Ведь даже боги… ошибаются.
Скромненько так получилось.
Все же «боги» – это, к счастью, не ко мне.
– Ну что, брат Гагарин? Прибыли? – Сияя по одному ему известному поводу, Полищук даже дружески похлопал меня по плечу. – Давай показывай. Вводи меня, что называется, в курс дела.
– А где Ирина? – спросил я по инерции. – Вы сказали, что она раньше сюда выехала.
– Может, и здесь уже, – включил дурака дед. – Нас где-нибудь поджидает. А может, и задержалась. Ты это… шагай давай. Место мне покажи, где у вас встреча назначена с фарцовщиком этим.
– Сейчас, огляжусь…
Миниатюрная церковь на верхушке скалы очень неплохо сохранилась.
Только сильно бросались в глаза следы недавнего пожара. Чьих рук дело, так и не установили. После того как году так в шестидесятом, кажется, закрыли тут кабак по капризу Хруща, строение перешло в ведение санатория, того, что у самого моря виднеется внизу. Сбросили обузу с глаз долой. А кому нужно этакое хлопотное хозяйство на отшибе в горах? Куда даже автобусы толком и не ходят. Иными словами, церквушка стала «брошенкой», бесхозным пристанищем кого ни попадя. Вот и палили здесь дикие туристы костры прямо внутри помещений на полу, пока очередным пожаром не добили тут все окончательно.
А на рубеже прошедших веков, в царское время форосский храм Воскресения Христова был ни много ни мало визитной карточкой всего Крыма! Задолго до Ласточкина гнезда, между прочим. Уж больно живописное место выбрали церковные зодчие, выполняя на верхушке Красной скалы заказ местного купца-мецената.
Сейчас же мы наблюдали унылое зрелище: обезглавленные купола и закопченные стены. И миниатюрная площадка под храмом на скальной макушке, открытая всем ветрам и с трех сторон обрывающаяся в пропасть. Грань, обращенная к морю, даже и не ограждена толком. Лишь жалкие следы старинной балюстрады, напрочь разбитой и очень низкой, на мой вкус. Не люблю я этот высотный экшен на ровном месте. Справа и слева от ограждения архитектор зачем-то разместил лестничные марши, ведущие… в никуда. В ад. В пасть каменных клыков на стометровой глубине.
Ну… если быть до конца точным, то за последними ступеньками обеих лестниц все же не совсем пропасть – не сразу, имеется в виду. Есть еще жалкая, словно последняя надежда, узенькая каменная тропинка-карниз, зачем-то соединяющая обе лестницы под стенкой южного среза. Кривая и разбитая в щебень горная дорожка, не превышающая метра в самой своей широкой части. Зачем она – я никогда понять не мог. В позднее время, когда храм восстановят, лестничные марши в нижней их части закроют коваными решетками под замками на всякий случай. Мало ли дураков на свете? А сейчас… ходи – не хочу.
Я и правда не хочу особо туда, но… надо.
Дело в том, что по центру этой тропки в каменной булыжной стене есть небольшая ниша с мозаикой (архитектор все-таки большой затейник). Типа пещерный скит. И по нашей выдуманной легенде встреча с обладателем немецких архивов должна была произойти именно там.
Почему?
Да очень просто.
К этой каменной тропе, как говорилось, ведут две лестницы – с востока и с запада. Длиной эта жуткая полка всего каких-то три десятка метров, и вся эта архитектурная задумка находится в зоне полного визуального контроля. Я бы сказал еще – почти тактильного, рукой подать. Заблокировать это место можно элементарно просто: достаточно перекрыть лестничные марши. Все! Свободной остается только тропа – тридцать метров трудного счастья: с одной стороны пропасть, с другой – стенка. По всем параметрам – идеальная ловушка.
Нашей с Ириной задачей было выманить преступника именно на это тропку. Зайти туда по одной лестнице, дождаться появления на полке объекта и покинуть опасную зону по другой лестнице.
Все просто… если только объект сам не будет меня тащить в эту мышеловку!
А подстраховочная группа во главе с Сан-Санычем появится в этих местах лишь с приходом темноты, часа через два.
Вот такой интересный расклад получается!
– Ну что, огляделся? – нетерпеливо поинтересовался «объект», поеживаясь от холодного ветра, дующего снизу, от моря. – Куда идти-то? В эти руины?
– Нет. Там тропка есть за храмом со стороны моря. Под стенкой. Туда он и спустится завтра утром…
– И бумаги туда принесет?
– Не совсем, – ответил я загадочно.
Не все, ой не все мне пока понятно с этим дедушкой Шайтаном!
Как минимум, Шайтан ли он вообще?
– Ты, братишка, не тянул бы со временем. Стемнеет уже скоро, да и холодно тут. Чего задумался?
«Братишка». Что за фамильярности от старого сурового партизана?
Братики-акробатики. А ведь… что-то в этом есть.
Очень похоже на… на подсказку!
Так-так-так… мм… получается прямо ремейк «Бриллиантовой руки» в полевых условиях: «– Наверно, мне бы надо… – Не надо! – А что, если… – Не стоит! – Тогда, может быть, нужно… – Не нужно!»
Есть!
Осенило.
«– Разрешите хотя бы… – А вот это попробуйте!»
А и попробую!
По крайней мере, теперь я точно знаю, как вывести этого мутного типа на чистую воду. Подстава в подставе…
– Сергей Михайлович, – начал я плести свои кружева, – тут посторонние, бабка какая-то с парнем, смотрите. Давайте зайдем внутрь. И ветра там меньше, да и рассказать мне вам кое-что надо… про нашего фарцовщика.
– А… ну и давай, давай зайдем, – обрадовался Полищук моему «размораживанию». – Тьфу ты, грязи тут сколько. Гляди, и жрут здесь, и… гадят! Свиньи. Давай, Гагарин, сюда к окну. Чище здесь вроде бы.
Я подошел в первый правый придел, подпрыгнув, выглянул в высокий оконный проем, потом, оглядевшись, отметил на всякий случай возможность прохода через боковую арку в помещение, где раньше был алтарь, и продолжил:
– На Ирину через ее связи в научных кругах вышел один тип, назвавшийся Петром.
– А что за связи у Ирины Александровны в этих самых кругах? – перебил меня Полищук, подозрительно щурясь. – Фарцовка? Торговля антиквариатом?
– Черт его знает, – легкомысленно отмахнулся я. – С Херсонесом что-то связано. С тем периодом, когда там польские археологи работали в прошлом году. Может, и фарцовка.
– Польские? Ну-ну, разберемся. Ты продолжай, продолжай.
– Так вот. Этот Петр, по голосу человек достаточно пожилой, сказал, что всю свою жизнь посвятил розыску документальных источников, подтверждающих участие коллаборационистов в охране концлагерей и в массовом уничтожении узников в годы Великой Отечественной войны. А также задолго до ее начала!
– Что? – насторожился Полищук. – Что ты имеешь в виду?
– Лично я… ничего не имею. При чем здесь вообще я? Это слова нашего будущего информатора. Он, оказывается, в концлагерь попал еще в тридцать шестом году! В Польше… – Я сделал очень выразительную паузу в неожиданно наступившей тишине и торжественно закончил, медленно и отчетливо выговаривая слова, легким эхом отскакивавшие в подкупольное пространство: – В окрестностях небольшого городка, который называется… БЯЛА-ПОДЛЯСКА!
Подстава удалась.
Я глаз не сводил с нашего лжеветерана и видел отчетливо, как перехватило у него дыхание. А потом и глаза выпучились до такой степени, словно тайным их желанием было непременно ткнуться слизистой своей оболочкой в толстые стекла очков. Впрочем… один глаз все же оставался равнодушным. Искусственным. Мертвым. Как душа у этого оборотня.
Судя по повисшей в храмовой тишине паузе, я оказался прав. Целиком и полностью. Смутный намек на старшего брата Петра, попавшего до войны в польский концлагерь, – такой эффект мог вызвать только у его родственника. А точнее – у его младшего брата, Степы Крохмалюка, предателя Родины, садиста и убийцы.
Неожиданно Полищук с силой схватил меня за плечи и несколько раз встряхнул так, что я своей шишкой на затылке снова зацепил что-то твердое сзади. До слепящих искр в глазах.
– Что ты сказал? – страшным шепотом произнес дед. – В каком городе? Повтори!
Я возмущенно дернул плечами в попытке вырваться. Куда там! Словно в тиски попал.
– Мне больно! – пискнул я придушенно. – Отпустите!
– В каком городе? – медленно и зловеще повторил свой вопрос Полищук, вплотную приближая ко мне свое лицо.
И вновь глаза у него расползлись в разные стороны. И жутко, и смешно одновременно. Непередаваемые впечатления!
– Вы что?! – яростно забился я в железных лапах. – Выдавить меня хотите? Я вам что, тюбик с пастой?
Если быть до конца честным, освободиться можно легко. Для того, кто не знает, – нужно резко совершить три действия одновременно: быстро поджать под себя ноги, поднять руки через стороны вверх и повернуть туловище вниз по часовой стрелке. Спросите, почему не против? Очень просто – левый бок, который на какой-то миг будет беззащитен, наименее уязвим. А с правой стороны – только одна печень на полтуловища. Так вот, эта троица движений, выполненная быстро и слаженно, надежно освобождает даже очень слабого человека. Или ребенка… если его хватает взрослый урод.
Впрочем, я отвлекся.
Нельзя мне демонстрировать этому шакалу навыки русского боя. Пока нельзя…
Полищук между тем еще сильнее сжал мои плечи и еще раз встряхнул, вновь приложив меня затылком о кирпичную кладку.
– Ты откуда, щенок, знаешь… про Петра? – прошипел оборотень, буравя мое лицо ненавидящим глазом. – Про тюрьму польскую где услышал? Начальник твой сказал?
Ах, вон оно что!
Теперь-то все и сложилось. Ровненько. Тютелька в тютельку.
Эта морда просто услышала, как я давеча у Дворца пионеров окликнул Пятого и спросил у него, откуда я помню про Бяла-Подляску. Я так понял, морда в тот момент очень сильно напряглась и стала чуть позже выедать мозг у нашего Шефа. Типа хочу участвовать в ваших делах, сил нет от переизбытка сознательности. И торопила эта рожа всех по той же самой причине: почувствовала зверюга красные флажки вокруг своего логова. И самым жгучим флажком оказалась… Бяла-Подляска!
Какие еще нужны доказательства?
Достаточно вам фактов, гражданин охотник за оборотнями?
А ведь, судя по нажиму на мои плечи, дедушка не планирует школьника Гагарина отпускать живым из разрушенной церквушки. Зачем? Про место встречи он все рассказал, время известно, а детали не столь важны. Группа захвата пока не опасна, она будет ждать подозрительных субъектов на подъездах и подходах к храму. А по расчетам этого бешеного зверя, ему достаточно дождаться курьера, отобрать архивы и зачистить свидетеля. Думаю, путем опрокидывания последнего в гостеприимную для него пропасть. А потом прикинуться дурачком – хотел, мол, поприсутствовать, посодействовать, вы уж не обессудьте, что так вышло. А где ваш мальчик с девушкой – знать не знаю, ведать не ведаю, говорил же, недисциплинированные они…
Все ровно рассчитал.
И только тот факт, что курьер может оказаться его собственным родным братом, вводит Полищука в неконтролируемую ярость. Планы ведь ломаются! Его стройные, продуманные и беспроигрышные, как это было все время до последнего мгновенья, планы.
Вот его и колбасит не по-детски.
Все!
Достаточно меня жамкать.
Я по отработанной методе выскользнул вниз из смертельных тисков, кувырнулся в сторону по битому кирпичу, теряя сумку, и в последней точке вращения что было сил врезал деду ногой по щиколотке. Потом, поднимаясь на ноги, вдруг вспомнил, что зимой обычно у людей место таранно-малоберцовой связки скрыто под кожей ботинка и мой удар может быть недостаточно болезненным. Просчитав это в долю секунды, я еще слегка задержался, чтобы размахнуться и пнуть дополнительно начинающего приседать врага чуть ниже коленной чашечки, метясь в центр голени.
Полищук охнул и стал заваливаться набок.
Не дожидаясь финала этого чудесного представления, я нырнул под арку. В круглой пристройке около алтаря я еще раньше заметил просвет зимнего неба. Служебный выход. Ведет к задней части храма, где за просторной площадкой и находится южный склон Красной скалы.
На этом, гражданин Полищук, или как тебя там, наше совместное сотрудничество будем считать законченным по обстоятельствам непреодолимой силы. Не оправдал ты возложенного на тебя высокого доверия.
А я еще поживу чуток.
Возможно… Так как неожиданно, уже в дверях запасного выхода, манящего меня вожделенной свободой, услышал вдруг за спиной тихий булькающий смешок, сам того не желая остановился и медленно, будто в оцепенении обернулся назад.
– И куда же ты, родной? – проскрипело темное нечто, уже почти поднявшись с колена в вертикальное положение. – Вниз головой с обрыва? Ню-ню. Эй! Сумку забыл!
Ужас толкнул меня сзади упруго, словно взрывной волной, отчего я буквально скатился со ступеней крыльца, с трудом удержавшись на ногах. Заметался на площадке.
А в спину несся нечеловеческий лай вперемежку с хриплым смехом:
– Хэльц унд байн-брухт, кля́йне! Хэльц унд байн-брухт!!!

Глава 33
Полеты наяву

Лишний раз убеждаюсь, что человек – неотъемлемая часть животного мира.
Это потому что при определенном стечении обстоятельств тончайшая фольга цивилизованности слетает с него, словно пух с тополей. И превращается венец Природы по своей сути либо в загнанного кролика, либо в обезумевшего тигра, в исступлении преследующего свою жертву.
Вообще восьмилетнему пацану по идее не должно было бы составить особого труда удрать от пожилого и не совсем здорового гражданина. Будь старик в своем психическом состоянии хоть тигром, хоть львом, хоть геенной огненной. Ну придаст ему ярость ускорения секунд так на десять, ну тряхнет он своими старческими костями, а дальше что? Сердечко зайдется, печень заколет, да легкие начнут подзахлебываться от перенапряжения. В то время как юный кролик, несмотря на свой страх, даже и не разогрелся толком.
А дальше… «Беги, Форест. Беги!»
Шансов меня догнать у урода из горкома нет никаких. И почему он решил, что я метнусь к обрыву? Щас! Мне безопаснее вернуться обратно к дороге, вдоль церковной стеночки…
– Почекай, хлопчик! Нэ квапытысь.
Что за… бабушка ибн Юрьев день?
Мрачная богомолица перегородила мне путь к отступлению, изображая своим туловищем и верхними конечностями священный крест на Голгофе, на котором какой-то озорной язычник развесил черные застиранные тряпки.
Ба! Да я ее знаю!
– Вы же… эта… Евдокия Артемьевна?
– Дизнався, лайдак. Дизнався. Ты почекай, почекай.
Это же бабка из кабинета Полищука, которую он вдумчиво и занудно инструктировал вчера. Шустрая востроглазая тупица. Выходит, он тогда нас с Ириной специально ей и показывал! Знакомил визуально с будущими жертвами. Вон оно что! Похоже, эта бабка Ирину куда-то и заманила. А потом незаметно подсела к нам в автобус – до или после той остановки, где мы с Полищуком минут двадцать загорали, ожидая транспорт. Там недалеко, и время пройтись у нее было. Ловко! А сейчас эта вездесущая старушка перекрыла мне путь к отступлению. И не проскочить! Уж больно узенькая тропка для нас двоих. Краями не разойдемся.
Надо попробовать с другой стороны здания!
Не вдаваясь в излишние дискуссии с религиозной фанатичкой, я развернулся и газанул к противоположному углу церкви. Краем периферического зрения заметил деда Полищука на крыльце служебного входа. Он тянул руку со скрюченными пальцами в мою сторону, будто она у него может телескопически удлиняться вплоть до моего шиворота. Глупые ассоциации, но все равно жуть!
– Хэльц унд байн-брухт!
Заклинило у него, что ли? «Хэльц-мэльц, брухт-мрухт», будто гавкает мне в спину!
А навстречу из-за угла уже выруливал верзила с пустыми глазами, привычно открытым ртом и неестественно длинными загребущими лапами, гостеприимно распахнутыми в мою сторону. Я чуть не влетел в этот капкан на повороте. Затормозил так, что щебень полетел из-под копыт. Даже запах почуял от телогрейки – кислый, свинячий…
Обложили кролика! Со всех сторон.
Мне оставили только площадку величиной с теннисный корт, два лестничных пролета к обрыву, каменную тропинку между ними и… пропасть. Ну и… ниша там с веселой мозаикой, в стеночке. М-да… вот сейчас чуть легче стало.
Может, все же бабку сбить с ног? И проскочу там…
А, черт!
К бабке уже присоединился дед Полищук с протянутой ко мне рукой. Берут в коробочку, теснят к обрыву.
Мы же вчера с Ириной…
Точно!
Что было сил я метнулся к левому пролету, скатился по ступеням вниз, хлебнув на повороте леденящего ужаса от открывшегося вида огромного пустого пространства, и, отчаянно труся, ступил на тропинку.
О боги! Она еще и подледенела местами!
Мало того что крошечные камни из-под моих подрагивающих подошв то и дело срываются вниз, тут еще и лед! Как же я ненавижу высоту! До тошноты.
Мне казалось, что я двигаюсь по сантиметру, никак не быстрее. Центральная ниша виднелась впереди метрах в десяти. Вчера, между прочим, хоть тоже было неимоверно страшно, льда на тропинке не было. А еще мы с Ириной работали в «беседочных обвязках». Кто не знает, это страховочная альпинистская система, в случае неприятностей позволяющая повиснуть на страховочном тросе в относительной безопасности.
Мы, собственно, и выезжали сюда, чтобы около ниши вколотить в расселины стальные костыли, а на них закрепить две толстые веревки, нижними концами уходящие в пропасть. Это был мой каприз и непременное условие – хоть по минимуму, но соорудить здесь хоть что-нибудь страховочное.
К этим тросам я сейчас и рвался.
Отчаянно и безнадежно, потому что времени на сооружение на груди и в области таза веревочного кресла-обвязки мне катастрофически не хватало. А любой, кто хоть мало-мальски знаком с ремеслом скалолаза, понимает отлично – без дополнительных шнуров, узлов и карабинов просто по толстому тросу вручную со скалы спуститься никак невозможно! Это не голливудский блокбастер, где герои гоняют по веревкам вверх и вниз, особо даже и не напрягаясь. Это суровые реалии, а в них кисти рук держат вес тела на весу не более двух минут. И это при условии серьезной альпинистской подготовки. Рядовые граждане срываются гораздо чаще.
Да вы проверьте сами! Простой вис на турнике. Статический. Без всяческих подъемов, переворотов и так далее. Попробуйте подпрыгнуть и просто повиснуть. Пальцы очень быстро разжимаются!
Фатально быстро.
– Эй, Гагарин! – прозвучало у меня прямо над головой. – Полетать решил?
Метрах в двух надо мной среди обломков ограждения замаячила голова инструктора культпропотдела горкома партии. Который к тому же и заслуженный ветеран войны. По совместительству – тварь последняя, палач, убийца и предатель Родины.
Я не стал ему отвечать. Много чести.
До боли сцепив зубы, я малюсенькими шажочками подбирался к страховочному канату. Там в нише мы вчера оставили пучки веревок и скальный молоток с внушительным крюком на конце. Вот доберусь до центра тропы – и я уже почти вооружен. С молотком на узком уступе можно и повоевать. Просто так не дамся! Хотя… тысяча чертей! А если они с двух сторон начнут нападать? Одновременно? Тот, кто со спины, пихнет просто пацана в сторону обрыва, и… тю-тю, гуд-бай.
Я очередной раз скрипнул зубами и упрямо сделал следующий шаг. А куда мне еще деваться?
– Матвий! – послышалось сверху. – Мо́тю! Ты з о́дного боку, гезде, борзо! Дуню! Ты давай по то́му, иншему трапу доны́зу, ге́нде. А у мэне йе подарунок звэрху. Йо!.. Гы-гы-гы… для Хахарина!
Вот и «рідна мова» прорезалась. С неповторимым фрикативным «г»! И с «борзо» – явно указывающим на безмятежные юные годы среди хуторов польского подбрюшья. Это чтобы сомнений у меня не оставалось в происхождении этого урода? Или просто отпала необходимость притворяться русаком? Похоже на второе…
На площадке что-то звонко щелкнуло.
Что это? Стрельба? Он шмаляет там, что ли? Этого мне только не хватало!
Вот и ниша наконец-то. Я с облегчением рухнул в относительно безопасный проем.
– Хахарин! Ты дэ, хлопчик? Куды подывався?
И вдруг черная молния с оглушительным треском рассекла пространство у меня прямо перед глазами. Из камня слева вылетела длинная искра и исчезла внизу.
Это что? Плеть?! Этот дед плеть с собой таскает?
Еще один взрывоподобный разряд! Теперь конец хлыста со свистом рассек воздух внутри ниши. В полуметре от моей головы! Я инстинктивно вжался в заднюю стенку.
– Ну, ты дэ там, Хахарин? Вылазий давай, ш-шайсэ! Или сам… – Глумливое похихикивание сверху. – Давай сам стрыбай. Прыгай! Ты же… Хахарин!
Я нащупал молоток. Слабая защита от плетки, но все же…
В материалах по концлагерю про Шайтана (черт, он же сам все это и собирал!) было кое-что про эту плеть. Что делал ее палач из проволоки и бычьей кожи. Мастерски владел и не расставался с этим орудием убийства ни на секунду, носил свернутую в рукаве.
Теперь можно уточнить: носит. До сих пор носит!
Выкурят они меня отсюда.
Или плетью, или при помощи сладкой парочки уродов, крадущихся сейчас ко мне с разных сторон. Я выглянул из ниши, пока Полищук сверху готовился очередной раз метнуть свою «молнию» в мою голову. Так и есть. Метрах в десяти слева и справа – мальчик-дебил и девочка-кикимора, стоят и наблюдают, как главный паук вытаскивает своим гибким жалом жертву на свет божий.
Судя по времени – сейчас следующая попытка…
Щ-щелк!!!
На этот раз я предусмотрительно припал к земле как можно ниже. Только и кончик кнута забрал себе больше пространства, царапнув грунт прямо около моей руки. Еще пара сантиметров – и рассек бы до кости.
– Эй, Полищук! – крикнул я, задрав голову. – Прихвостень фашистский! Ты меня слышишь, полицай недобитый?
Одновременно с началом задушевной беседы я нащупал страховочный костыль в ближайшей расселине и потянул на себя тяжелый трос.
– Ага! Чу́ю. Так що, Хахарин? Сам стрыбнешь? – отозвался дед. – Давай принэси людя́м задоволення!
– Прыгну! Если расскажешь, где сейчас Ирина.
– А зачем тоби, сынку? Ты вже мэртвый! Я з трупом зараз размовля́ю.
Гад!
Мне и так страшно до коликов, он еще и усугубляет.
Страх страхом, но последний свой шанс я все же использую.
– Тогда чего тебе опасаться, Полищук? Или как тебя там? Крохмалюк?
Наверху наступила изумленная тишина.
Я еще вытянул на себя пару метров каната и засунул скальный молоток себе сзади в штаны. Так, чтобы ручка прикрыла левую ягодицу и часть бедра с задней стороны. Это я кое-что вспомнил из методик Ганса Дюльфера. Своевременно, надо сказать.
– Звыдки ты знаешь? – зловеще проскрипело сверху. – Звыдки мое призвыще знаешь?
– Скажу, если про Ирину расскажешь.
Я снял с головы ушанку и вытер пот со лба. Волосы были мокрыми.
Шапку закрепил на правом плече, завязав шнурки на ушах под мышкой.
Встал в полный рост и, нагнувшись, пропустил трос между ног, завернув его сзади налево, чтобы веревка легла не на плоть, а на ручку молотка. Спереди канат перебросил по диагонали через правое плечо, через шапку, и выпустил конец слева снизу.
Карабин!
Вот зачем мне его дала Диана.
Откуда она могла все это знать? Хотя… вопрос риторический.
Я защелкнул карабином начало, конец и среднюю часть троса на себе – тройной пучок каната в особом месте. Примитивная обвязка Дюльфера, старинная и архаичная. Морально устарела. Сейчас ее не используют из-за малой комфортности и опасности перетереть кожу с мясом у ягодицы и на плече. Шапка с молотком мне в помощь!
– Жива твоя Ирина, – буркнул наверху Полищук, отбросив почему-то свой суржик. – Дуня ее отвела к себе домой, в чулане валяется, связанная.
– Говори, где Дуня твоя живет, – крикнул я, вытравливая лишние сантиметры троса вниз и натягивая конец, завязанный на костыле.
– А там, где ты меня встретил, – хихикнули сверху. – Я только из калитки вышел, где приложил твою дамочку доской по черепу, а тут ты шагаешь. Пока ты балаболил, как сорока, Дуняша ее пеленала в чулане.
– Гэй, Михалыч! – послышался противный писк справа от меня, совсем рядом, за откосом ниши. – Цэй шкет чевой-то с вировкою робыть. Так трэ́ба?
Дуня! Глазастая ты старушка.
– А он ще одна мотузка, – густой бас слева. – Я дийду-ка мабуть… дотягнуся.
А это Матвеюшка-свет… Кретинович.
– Гагарин! – встревоженный голос сверху. – Задумал чего?
Держа трос внатяжку и бледнея от ужаса, я на ватных ногах выбрался из ниши и шагнул к обрыву.
– Гэй-эй, стий! – запаниковал верзила Мотя. – Вин по мотузци ходыть! Вниз хоче у бердо зийты! Михалыч!!!
Хочу. Ну и чего здесь такого? Кого… волнует чужое горе?
Шаг, еще шаг. Трос натянулся и плотно обхватил ногу, потом плечо. Из-под подошв опасно зашелестели камни. Удерживая тройчатый пучок над карабином, я по сантиметру стал вытравливать канат из-под себя. Лишь бы сейчас никто не помешал – самый сложный и ответственный момент. Нужно правильно упереться ногами в отвесную скалу, наклонить корпус градусов на шестьдесят (это над пропастью-то!) и начать спуск, пропуская петлю троса через собственные конечности, перебирая стопами по неровной каменной поверхности. Я уже говорил, что она отвесная на «ноль»?
Сверху зловеще хлопнул кнут Шайтана.
Но мой страховочный трос уже плотно улегся на дно прежде выбранной трещины в камнях и был недосягаем для механических повреждений. Так и было задумано… вчера. Подтравливая под себя канат и осторожно вышагивая по влажной скале, я все ниже и ниже спускался в сторону безопасной и гостеприимной бездны.
– Риж! Бричем вировку риж йому! Матвий! Кому я кажу́? Борзо!
– Так-ыть… нэ дистаю я. Щас, спробую ще… э-э… фух… нэ виходыть, Михалыч! Нэ можу дистаты ии трэкляту!
– Шайсе!
Руки огнем горят. И трос через шапку впился в плечо. Если бы не страховочный карабин, канат наверняка выпрямился бы под моим весом, и развернуло бы горе-скалолаза вверх ногами. Со всеми вытекающими последствиями.
Блин! Хватит уже себя пугать! Куда уже больше?
Мне надо всего-то на три десятка метров спуститься вниз, там скала перестает быть отвесной и появляются удобные склоны, трещины и уступы… еще метров на шестьдесят до основания. О-о! Как же это высоко! Тридцать – это же дом одиннадцатиэтажный!!! И я только на полпути, еще этажей пять осталось. Всего-то малюсенькая хрущевочка! Ни-изенькая такая. Ы-ы, когда же я спущусь наконец?
Голоса сверху становятся глухими и еле слышными.
– Давай сам карабкайся за ным! Ось же друга мотузка йе. Борзо вниз! Придуши там цьйого цуценя!
Спускаться там наверху собрались? Сумасшедшие люди. Без знаний, без подготовки. И что на это скажут законы физики? И закон подлости?
Еще метров пять я выиграл. В пояснице ломило с непривычки, ноги свинцом налились, но я упорно подтравливал канат сквозь ободранные пальцы.
– Ни. Ни! Боязно мэни! Як же я втремаюся? Нэ можу, Михалыч!
Свист кнута.
– А-а-а!
– Вниз давай, юда. Шайсе!
– Не трэ́ба! А-а-а! Иду, иду. Нэ бый!
– Быстро! Борзо. Борзо, шляк бы тэбэ трафив!.. Шнеля, с-шайсе!!!
Мне осталось совсем мало. Я уже вижу уступ, где могу надежно зацепиться, нужно еще каких-то три метра…
Далекий свист кнута, и…
– А-а-а-а!!! – нечеловеческий вопль сверху, приближающийся ко мне с крейсерской скоростью локомотива.
Мимо пролетело что-то темное, растрепанное, отчаянно ревущее от смертельного ужаса. Глухой удар – и… опять в мире наступила тишина. Только равнодушное перестукивание множества каменных булыжников, сосредоточенно прыгающих по крутым уступам все дальше и дальше вниз, к самому основанию скалы. За компанию с Матвеем, надо думать.
Или с тем, что от него осталось.
Такие вот бывают… полеты наяву.
Я в изнеможении дотянулся до ближайшего пологого выступа и втиснулся в первую попавшуюся трещину, с трудом восстанавливая надорванное дыхание.
И вовсе даже в горах не холодно… без шапки.
Слышишь, мама?

Глава 34
«Позвони мне, позвони…»

Мне всего-то нужен телефон.
Так мало! Просто телефонная будка или хотя бы козырек на стенке дома. Да, блин, вообще никаких приспособлений не надо! Пусть будет только серая гребаная коробка с диском и с коричневой, мать ее, эбонитовой трубкой на проводе! В этом поселке вообще есть что-нибудь общественно доступное?
Лабиринт узких и кривых улочек, среди которых нет ни одной горизонтальной: то вверх, то вниз; веселенькие одноэтажные домики самых разнообразных мастей да размалеванные заборчики с элементами стихийно-курортного деревянного зодчества. Кругом намеки на праздник, отдых и веселье, пускай даже слегка примороженные по случаю зимы, на что указывает обилие пустых пансионатов в глубине буйно заросших скверов. И кругом кипарисы. Везде! Самое последнее, что мне нужно в данную минуту. Ох уж эти курортники! Как там у Стругацких: «Терпеть не могу, когда люди веселятся добросовестно».
Я попал сюда не веселиться! Мне всего лишь надо позвонить.
Счет идет на минуты – слишком долго я карабкался по скале в ледяном полумраке! Если Полищук доберется до города быстрее моего звонка – Ирине не выжить, я это отлично понимаю. Он будет сейчас заметать следы, и… на месте его соратницы, богомолки бабы Дуни, я бы тоже не расслаблялся.
Я метался по Форосу в надежде хоть откуда-нибудь связаться со своими.
После чудесного спасения в горах и находясь, разумеется, в соответствующем шоковом состоянии, я совершил тактическую ошибку, фатальную – продолжил свое движение дальше вниз через труднопроходимую лесную зону в сторону прибрежного поселка. С перепугу, надо полагать. Инстинктивно стремился уйти как можно дальше от собственного, так сказать, персонального убийцы. Несостоявшегося, к счастью, на этот раз. И подальше от трупа неразумного верзилы Моти, так и не ставшего альпинистом. Мне бы, наоборот, обойти утес стороной и найти пологий подъем обратно в гору, пусть это и было бы по времени чуть дольше. Не страшно, Полищук не стал бы меня дожидаться у церквушки, свинтил бы уже. Зато в темноте за серпантином наверняка уже орудует наша засадная группа во главе с Сан-Санычем. А у них и рация есть, и транспорт где-то лапником завален. Поднял бы всех на уши, и все бы оперативно среагировали так, как надо для спасения Ирины.
Так нет же. Вниз. К морю. К мерцающим огонькам человеческого жилья, словно забытое в лесу испуганное домашнее животное.
Ну и чего добился?
Где в этом курортном беспределе администрация? Милиция где, больницы, школы? Как же тяжело современному юзеру что-то искать в незнакомом городе без интернета и навигатора. И главное, людей практически нет на улицах по зимнему времени! Спросить не у кого.
Кто-то мелькнул за поворотом.
– Эй-эй! Мужчина! Гражданин! Товарищ, эй!
Пухленький толстячок в сиреневой «болонье» удивленно оглянулся на мои вопли.
– Чего тебе, мальчик? – спросил он неожиданно густым басом. – Ты чего весь рваный такой? Беспризорник, что ли?
– Милиция! Мне срочно нужна милиция, дяденька!
– На Школьной милиция, в сторону моря. А тебя что, ограбили?
– На Школьной? – Мне показалось, что надо мной издеваются. – Милиция на Школьной?! А школа не на улице Милицейской, часом? Тут вообще в этом селе школа есть?
– Почему это «в селе»? – обиделся толстячок. – Это город у нас. И школа, естественно, есть. На улице…
– Больничной? – перебил я его нетерпеливо.
– Не-а… Не угадал. На улице Терлецкого. Во-он там.
– А куда ближе? В школу или в милицию? Или все же… в больницу?
– Так до школы ближе, само собой. Тут она, прямо за посадками. Надо только через спуск Форосский, потом через Космонавтов. Да видно ее отсюда! Школу-то.
Вообще-то с этого бугра весь поселок как на ладони. Темновато только.
Чуть раньше я еще при свете уходящего дня имел возможность разглядеть эту курортную идиллию. Тогда, когда целую вечность карабкался вниз по негостеприимным зубьям Красной скалы. По щелям, расселинам да водотокам. Пока вокруг меня вдруг неожиданно не появился лес, упрямо прущий в гору меж громадных каменных исполинов, разбросанных под скалой. Вид тогда на поселок был вообще… суперживописным. Как 3D-карта в компьютерной программе. Жаль только, что буфер кэш-памяти в моей разболевшейся голове был исчезающе мал. Не запечатлелось изображение!
Не сохранилось.
– Вон тот, что ли, дом? Без света? – уточнил я у прохожего. – А в школе бывает кто-нибудь ночью?
– С чего бы это?
– Ну, там… охрана. Секьюрити.
Дядька вытаращился на меня, как на снежного человека. Точнее, на его детеныша, зачатого в ущельях Байдарской долины.
– Кого-кого? Сек… кьюк… Тьфу! Какая на хрен охрана? В школе?!
Ну да. Чегой-то я. С ума, что ли, сошел? Школа и охрана, где такое видано… в нормальных странах? Чего там охранять? Глобусы?
– А милиция находится дальше? За школой?
– Н-ну… да, почти.
– Спасибо, – бросил я, не дослушав дядьку до конца. Некогда.
И вновь стал куролесить по слегка освещенным изогнутым улочкам. Вовремя вспомнил, что практически во всех приморских городках административные узлы почти всегда размещаются около набережной. К морю!
Как там Полищук?
Главное – на чем убийца может вернуться в город?
Тот автобус, который привез нас, на конечной остановке стоит минут пятнадцать, не больше. Потом идет обратно. Наши скачки с кнутами продолжались гораздо дольше. По крайней мере, мне так показалось. Следующий рейсовый бедолага только через три часа, последний по расписанию. По моим прикидкам, еще даже не подошел к церкви. И сесть на него зловредный дед с черной старухой не смогут – парни из нашего ночного дозора не дадут. По крайней мере, кому-кому, а Козету фальшивый инструктор идеологического фронта более чем знаком. Тормознет злодея по-любому, к гадалке не ходи. Отыграется за зачеты.
Альтернативный вариант возвращения – попутные машины. Если будет ловить на остановке – это хорошо. Потому что безнадежно. Нужно возвращаться к Байдарским воротам. Это всего полтора километра по серпантину или метров пятьсот через лес, напрямки. На Байдарах есть ресторан «Шалаш», и часто на стоянке тусуются советские «бомбилы» со счетчиками. Или же стоят машины состоятельных советских людей, предпочитающих откушать в кабачке. Родом они, как правило, с близлежащих поселков. Богатых, надо сказать, населенных пунктов. Поэтому люди там большей частью на колесах.
При самом удачном раскладе, чтобы добраться до города, нужно полтора часа. С учетом брожения по лесу и топтания на стоянке под рестораном.
Черт. Если так, Ирины уже нет в живых. Или Полищук добивает ее именно в эту минуту. Проклятье! Где же тут телефон? Море чернело уже где-то совсем близко, судя по запаху и недалекому рокоту волн. Вот и Школьная улица.
Есть опорник!
– Тебе чего, мальчик? – Не очень молодой старлей в помятой милицейской форме с портупеей доброжелательно рассматривал малолетнего ночного посетителя. – Потерялся?
От милиционера явственно попахивало коньячком. Дорогим, надо сказать. И это на дежурстве! Невиданное дело в Стране Советов. А у меня, собственно, есть варианты, у кого еще помощи попросить?
– Три, четырнадцать, пятнадцать, девяносто два. Вчера на разводе был «Байкал», сегодня…
– Я понял, понял. Заходи давай через вертушку. Ну и видок у тебя, шпион! Чего надо? Позвонить?
– Угу.
Хорошо, что он меня перебил.
Смена пароля в восемнадцать, следовательно, на предстоящие сутки кодового слова для кооперации представителей безопасности с милицией я просто физически знать не мог. Впрочем, хватило и шифра. На текущей неделе – это число «пи», тут просто. И вообще, как-то легкомысленно этот не очень трезвый мент отреагировал на форс-мажорную ситуацию, хоть и прописанную сонмом самых разнообразных инструкций.
Впрочем… его проблемы.
Я схватил телефон и набрал самый «важняцкий» номер для экстренной связи. Через ЗАС.
– Але! Код доступа шесть, шесть, девять, один. Позывной Старик.
– Принято, Старик.
– Ирина… тьфу! Агент «Спутник»! Срочно!! Она в опасности!!!
– Стой, стой, парень. Не шебурши. Говори толком. Что с ней?
Я перевел дух и попытался вернуться в деловое и лаконичное состояние.
– Ее вырубили и связали. В чулане…
– Адрес говори. Да быстрее! Я тревожный рубильник уже воткнул, сейчас группа здесь будет через пару минут.
– Адрес. Адрес… – напряг я все свои знания топонимики города. – А! Демидова, кажется, улица Демидова. Как с Батумской идти в сторону центра, и поворот… направо. Там дом на перекрестке где-то должен быть. И калитка…
Я почувствовал, как холодное отчаяние заполняет рассудок.
– Что за калитка? – Чувствовалось, что и дежурный на том конце провода начинает осознавать размеры погрешности предстоящего поиска. Ночью!
– Там улица еще… – севшим голосом промямлил я, – чуть ниже к рынку, она Демидова пересекает, детский сад еще с другой стороны…
– Ну, вижу, – обнадежил меня дежурный, – Керченская. Карта передо мной. Все! Группа прибыла, старший здесь. Так куда выезжать-то?
– Ага! По Керченской… в сторону… мм… в обратную сторону от Артбухты! Там справа много домиков, похожих на нужный. По описанию.
– Принято…
– Да! И еще важное. Или хозяйка, или вхожа в эти дома некая Евдокия Артемьевна. Далеко за шестьдесят, рост ниже среднего, субтильная, сутулится. Лицо плохо помню, глазки такие… змеиные. Носит темные платки. Говорит на суржике. Это она вязала Ирину. Там наверняка будет крутиться.
– Понял. Наши погнали. Отбой.
– Отбой, – повторил я уже в омертвевшую трубку. – Такой отбой, что… отбоистей и не бывает.
Как же все хреново!
Не успеваем. Вся надежда на будничный зимний вечер, когда за город люди, как правило, не часто выбираются. Даже в навороченный ресторан на перевале. Пусть там будет сегодня затишье! Пусть повара и официанты взвоют от скуки и безделья! А Полищук… хоть бы он до сих пор метался по дороге в поисках попутки.
Полищук!
Я же нашему дежурному ничего про него не сказал!
– Ты чего, парень? – заметил милиционер, как я снова заволновался. – Забыл чего?
– Забыл! – резво схватил я трубку.
Схватил и… медленно положил ее обратно на рычаги аппарата.
А ведь тут не все так просто!
Во-первых, мобильная группа уже выехала, а такие вещи по рации ей объяснять… проблематично будет. А во-вторых, что я вообще могу сообщить? То, что меня хотел сбросить со скалы инструктор пропкультотдела горкома партии? Или насмерть запороть кнутом из бычьей кожи? А что, обычное дело. Вы попробуйте встать на место дежурного! Даже если я начну распространяться про шуцманшафт и концлагерь «Красный», объяснения затянутся ой как надолго! И не факт, что после их завершения за мной не приедут санитары с «хутора Пятницкого».
– Ну что, разведчик? – вывел меня из раздумья милицейский старлей. – В город тебя везти или нет?
– А вы откуда знаете? Да-да! Мне очень нужно в город. И срочно!
– Да уж знаю. – Дежурный загадочно усмехнулся. – Предупредили.
– Кто? – опешил я. – Кто вас мог предупредить? Кто мог знать…
И заткнулся.
И кто же у нас тут все знает?
Не пора ли привыкнуть, что у меня в этом уголке мироздания есть некие вездесущие доброжелатели? Странные и непоследовательные. Совершенно не оставляющие впечатления продуманных и адекватных людей. Которые, когда нужно, вместо банального пистолета суют мне в руку туристический карабин. И я благодаря этому куску металла хоть и остаюсь в живых, но после того, как проболтался на грани жизни и смерти битых два часа! Которые, вместо того чтобы тупо съездить и освободить Ирину от пут, предупреждают пьяного милиционера в опорнике о том, что странному мальчику-оборванцу ночью может понадобиться машина! Этих людей можно назвать адекватными?
Диана. Это она. Голову даю на отсечение.
Мотивы ее немыслимы, а поступки непостижимы для простого смертного.
Принцесса, одним словом! Что с нее взять?
– Женский голос вас предупредил, ведь так? – спросил я почти равнодушно. – Подождите, не отвечайте. Она позвонила, назвала вам межведомственный код… тот же самый, что назвал и я, и… описав мою внешность, попросила приготовить дежурную машину в город. Так?
– Так, – подтвердил милиционер, совершенно не удивляясь. – Она и по времени предупредила, когда ты появишься. Я, собственно, тебя и ждал. Двери не закрывал, хоть и положено на ночь.
Ну да.
Мне еще странным показалось это разгильдяйство. Извиняюсь, был не прав.
Слава советской милиции!
Ох уж эта Диана!

Глава 35
Камушек на обочине

Тот не был хулиганом в советское время, кто не катался внутри «желтой канарейки». Надеюсь, вы знаете, что это такое? «We all live in a yellow submarine. Yellow submarine, yellow submarine».
И действительно, если попал в «желтую канарейку», жди полного погружения… в океан неприятностей. Среди дворовой братвы самый последний поц знает – милицейская «канарейка» возит пацанов туда, где больно бьют по почкам, отвешивают леща свернутым журналом «Огонек», а если будешь барагозить, врежут по темечку толстенным фолиантом Уголовного кодекса РСФСР! До звезд в глазах… пятиконечных. Хотя видел я этот кодекс – тоненькая мягкая брошюрка. Таких десяток нужно, чтобы врезать…
Но… легенды есть легенды!
Лет в шестнадцать я действительно один раз загремел в «канарейку» – за драку на городской танцплощадке «Ивушка». Трясся на ухабах по дороге в опорный пункт и прощался со своими почками. В ужасе и тоске. Каково же было мое разочарование, приятное, надо сказать, когда я на собственном опыте произвел внезапное открытие – а и не бьют там никого… э… в милиции! Даже желаний таких никто не проявлял, даже намеков на подобные желания не демонстрировал. Скучно заполнили протокол, нудно провели душеспасительную беседу, заставили поставить закорючку в конце листа (садисты эдакие!) да и вытолкали взашей из помещения.
На все четыре стороны!
Вот вам и легенды с мифами заодно.
«О сколько нам открытий чудных…»…несет неугомонный дух!
Ведь все самому приходится узнавать, все на собственной любознательной шкуре испытывать! А может быть, так и надо? Для чистоты накоплений эмпирического материала?
И вот я опять в «канарейке».
В «козлике», как иногда еще называют эту сухопутную «желтую субмарину» с синей полосой на боку. Что любопытно, в город меня везти намылился тот же самый милиционер, который каких-то пару десятков минут назад и встречал мою ободранную персону в дежурке опорного пункта. Тот самый полупьяный, вежливый и благожелательный старлей, предусмотрительно не закрывший двери перед моим знаменательным появлением. Он коротко и деловито куда-то позвонил, вызвал себе замену на пост и пошел усаживать меня в прибывшее транспортное средство.
Странно. Разве дежурному можно отлучаться из «скворечника»? Тем более бухому…
Впрочем… ладно, это их сугубо милицейские дела.
Заметили, как приятно на язык ложится – «милиция», «милицейские»? Только «выхлоп» из милицейского организма слегка подгаживает общую благодушную картину. Но не суть. Все равно душу греет. Вместе с почками. А то придумали – «полиция», «полицай». Как-то неприятно резонируют эти слова с памятью нашего народа, вы не находите? Будь то хоть дореволюционные жандармы, хоть фашистские подстилки времен Великой Отечественной.
Хорошо, что в этом времени с головой пока еще дружат.
Старлей посадил меня не в салон, а… очередная странность… в «обезьянник». Это, кто не знает (неужели такие еще остались?), багажная часть «газона», усиленная металлическими решетками. В ответ на мой вопросительный взгляд мой нечаянный водитель только развел руками. Потом сокрушенно вздохнул и указал подбородком на задние сиденья, заваленные какими-то рулонами и коробками. На правом переднем месте была такая же беда.
Вновь непорядок. Это «дежурка» или «хозяйка»? Где это видано, чтобы так захламляли «дежурного козла», не для нежных гражданских ушей сие будь сказано?
Ну что ж, делать нечего.
В ответ на заманчивое предложение, от которого трудно было отказаться, я кивнул обреченно и полез в малокомфортабельный отсек для асоциального элемента.
Какая разница, как ехать? Главное, чтобы быстрее! Ирину надо спасать!
В пыль разобьюсь, но все сделаю для освобождения из плена своей боевой подруги-наставника. И Козет все сделает… Козет?
Я с досадой хлопнул себя по лбу, раскачиваясь на поворотах в «обезьяннике».
Почему же я не передал «отбой» засадной группе Сан-Саныча через нашего оперативного? У них же есть радиосвязь! Что происходит с моей головой? Страх за Ирину все застил? Непроходящий шок от ужаса недавнего спуска в бездну? Кстати, я уже говорил, что высоты просто органически не перевариваю? Все равно это меня мало извиняет.
Какой же я тормоз!
Ну ладно. Каяться и наказывать себя морально буду после. Когда скрутим злодея и выручим нашу подругу, в чем я ни на секунду не сомневаюсь. Быстрее бы добраться и присоединиться к поискам на Керченской! Носом землю взрою! Давай, «канарейка», лети, родная!
Я приник к заднему обрешеченному окошку «газона».
Ну да, летим, как… подраненная улитка.
Справа мелькают огнями прибрежные поселки, слева темнеет массив Крымского хребта. На глазок – километров сорок осталось до города. И вновь я не подумал – можно было предупредить моего старлея, потерять с полчасика и вернуться в город по староялтинской дороге, через Байдарский перевал. Как раз там сейчас и устраивается в засаде Сан-Саныч со товарищи. Тогда и предупредил бы Козета! А так… шпарим мы сейчас по новой трассе – гораздо левее и ниже, вдоль самого моря. Засадники наши остались высоко в горах, справа сзади. Будут ловить черную кошку в черной комнате. Которой еще и нет к тому же!
Еще одна глупая досада. Да я сегодня в ударе!
Я насупился и забился в угол своей клетки.
Не бывает страшнее злости, чем злость на самого себя. И пришиб бы мерзавца, да… жалко себя любимого. Пригодится еще…
Чтобы абстрагироваться от самоистязаний, стал размышлять о феномене Полищука-Крохмалюка.
Ведь этот скрытый недобиток умудрился легализоваться в самых что ни на есть верхах партии! Городской комитет КПСС – это вам не хухры-мухры, с улицы туда не возьмут. Десятки раз проверят-перепроверят, найдут очевидцев славного боевого и трудового пути, поднимут множество документов. И все равно не смогли распознать истинную личину этого оборотня. А если один просочился, где гарантии, что других нет? Судя по тому, как азартно крушили страну, начиная с апрельского Пленума в восемьдесят пятом… закрадываются, знаете ли, подозрения.
Так что там с Полищуком?
Зловредный дед рассказывал, что собственноручно убил… себя, то бишь палача Шайтана, в последний день зачистки концлагеря. А как же было на самом деле?
Можно предположить так.
Чуя звериной своей сутью начало грандиозного шухера и не считая целесообразным полностью довериться «дойч орднунг», Полищук… а нет… тогда еще Степан Крохмалюк, стал строить планы на будущее – как бы в случае, вдруг приспичит сменить окрас, то бишь «перекинуться», если прижмет, из палачей в партизаны. Для этого, по-видимому, среди узников концлагеря «Красный» приглядел он семейную пару – Дарью и Сергея Полищуков, подпольщиков из группы «Сокол». По какой-то причине Дарья сошла с ума. Надо полагать, не случайно. Представить даже страшно, как эти твари такое сделали, но… все равно думать об этом надо. Долг у нас такой – не забывать. И не давать забыть своим детям и внукам!
Искалеченную женщину выпустили из застенков: чего с нее можно еще взять? Можно даже предположить, что Крохмалюк спас ее от… «утилизации»… бр-р… аж дрожь по телу от таких словечек. Спас, но не из большого человеколюбия, разумеется, а из далеко идущих расчетов. Устроил сумасшедшую Дарью в халупе у старой многодетной татарки, живущей в трущобах Эстонской улицы. У родственницы, скорей всего, какого-нибудь сослуживца по крымско-татарскому шума-батальону.
Пока все звучит ровно. Что дальше?
А дальше Крохмалюк просто-напросто устраняет Сергея в лагере. И похищает из канцелярии его документы. Все, задел на будущее сделан. Остается только ждать дальнейшего развития событий на военных фронтах. Могу еще предположить, что хитрый и абсолютно циничный Крохмалюк, отмеченный наградами вермахта за безупречную жестокость и прославившийся неумолимостью к беззащитным жертвам, не ограничился закладкой одной-единственной «легенды». Благо возможности у него были. И беспринципности хватало, усовершенствованной уроками школы абвера. Были, скорей всего, у него и еще варианты легализации, к гадалке не ходи.
В конечном итоге одну из своих закладок он и использовал.
В последние дни оккупации, а точнее 11 апреля 1944 года, во время массовых расстрелов в урочище Дубки Крохмалюк инсценирует нападение на самого себя. Как? А очень просто! Ему было достаточно лишь подойти (якобы неосторожно) поближе к шеренге обреченных и дать схватить себя за одежду слабым и изможденным людям. Потом, естественным образом, падение в могильный ров и… закопаться как можно глубже под трупы, чтобы товарищи-шуцманы случайно самого не подстрелили сгоряча. А может быть, он даже и предупредил кого-нибудь из сослуживцев, чтобы тот стрелял не очень точно.
Все может быть.
И трюк, как ни крути, опасный.
Тем не менее я уверен, что Крохмалюк пошел на этот риск для достоверности стартующей легенды. Не было у него другого выхода, а хитрости и наглости хватало. Этот риск – страховка на тот случай, если кто-нибудь из свидетелей выживет. И подтвердит, что… да, был Шайтан… был и весь вышел. Убили его собственные жертвы. У всех на глазах. А вот и сам герой – Сережа Полищук, изувеченный и без глаза. Пролежавший двое суток среди трупов на грани жизни и смерти.
У кого совести хватит засомневаться?
Героя вытащили, откачали и спасли. Потом, скорей всего, подлечили в госпитале, надо думать. А он, как пошел на поправку, прямо из больнички прогулялся ночью на улицу Эстонскую и «зачистил» последних свидетелей его сопричастности к персоналу концлагеря, ликвидировал старуху-татарку с ее детьми и внуками. Топором. На всякий случай. Чтобы не выдала между делом. Соседа еще, кажется, убил пожилого. И по старой отработанной привычке – безобидную собаку… из-за чего у меня и начал завязываться тревожный узел подозрений.
И все у него получилось – и устранение опасных свидетелей, и собственное алиби. Трудно, что ли, было сымитировать ухудшение физического состояния сразу после возвращения с места преступления? Слег, наверное, на неделю. Я так думаю, получилось еще до сообщения ему лично об «убитой соседке», где проживала якобы его сумасшедшая жена. Кто бы на него подумал? Горе-то какое!
Лихо одноглазое! Все рассчитал.
И Дарья, можно предположить, не сама через год «угасла». «Муж», скорей всего, помог. А вдруг бы она поправилась? Да и вспомнила бы, чего не надо помнить? А тут… незадача такая! Померла болезная…
В общем, и тут Шайтан потоптался. В этом нет даже и капли сомнений.
А потом оборотень переехал в другой город и начал делать карьеру по партийной линии. А почему бы и нет? Как партизан, как инвалид войны, да просто как хороший, достойный и заслуженный человек. Партии нужны такие! А чтобы не волноваться особо о старых свидетелях и военных очевидцах, появилось у Крохмалюка-Полищука хобби: стал он усиленно изучать историю концлагеря «Красный». Допуск у горкомовца в военные архивы есть, всюду ему зеленая улица, содействие и почет по столь важному и нужному делу торжества исторической справедливости.
И партии хорошо – патриотизм, благородная ненависть и все такое, и ему неплохо – все время держит руку на пульсе. Где лишнюю опасную бумажку можно извести, а где и неудобного человечка прикопать. Которого, к примеру, и подговорил тогда в лагере стрелять мимо себя в могильном овраге.
В начале семидесятых целый судебный процесс провели по фашистским недобиткам Крыма. Кто в числе первых свидетелей вставал немым укором? Полищук, наше партийное светило. И не только немым, надо думать. Соловьем пел, всех топил и себя тем самым перед партией чистил.
Вот так все ровно и вытанцовывалось, пока в кабинет к нему не заглянул… Тимофей Кондратьев! Единственный выживший после плетей Шайтана узник совхоза «Красный». И сбежавший тогда чудом из концлагеря благодаря минутной слабости коменданта Отто Шпекмана.
Узнал Шайтан свою жертву! На суде, возможно, не пересеклись, а теперь – узнал.
Узнал и сразу же подписал ему смертный приговор. Второй раз. Несмотря на то что Тимофей наверняка и не понял тогда, кто именно перед ним в темных очках и в дорогом представительном костюмчике с ленинской жилеткой. Иначе там же на месте и задушил бы гниду голыми руками.
Роковая последовательность случайностей и совпадений!
И непрерывная кровавая цепь злодеяний черного гения: ведь в сообразительности этому гаду не откажешь.
Да что там!
Он ведь и сейчас почти ушел от возмездия, если бы… если бы не сломанные санки моего соседа. И не рейка, воткнувшаяся мне в чувствительное место. И не болтливые старушки в коридоре поликлиники, случайно присевшие мне на ухо. А я, в свою очередь, вновь стал песчинкой, из-за которой заклинило шестерни неумолимого механизма. Камушком на обочине, о который сломал ногу конь безудержного темного всадника. Каплей дождя, погасившей тлеющее древнее пожарище.
Наш «телятя» все-таки волка «забодатя»?
Хотя чего это я?
Волк пока еще на свободе.
Да и шрам от сломанной саночной рейки толком пока не затянулся.
Я осторожно потрогал старую ноющую рану. Чего разболелась-то? Чует что-то? Вместе с местом размещения?
«Канарейка» натужно вписывалась в какие-то крутые повороты. Вновь дорога-змейка? Вообще-то до самого города – практически прямая трасса. Какие еще серпантины? И почему мы… едем в гору?
Я опять прилип к оконцу.
Темень.
Где-то очень далеко появлялись и исчезали далекие мерцающие огоньки небольшого поселка. По времени мы уже в пригороде! Откуда темень? Где огни большого города?
– Эй! – забарабанил я в перегородку. – Старлей! Мы куда-то не туда едем!
Новый крутой поворот – и опять дальние огоньки исчезли за крутой скалой справа. А слева… я что есть сил прижался щекой к стеклу… а слева – бетонные блоки в полоску и… обрыв? И снова подъем в гору! Мы куда едем?
– Эй! Эй! Эй! – стал я методично пяткой лупить в стенку машины.
Бесполезно.
Легкий я больно для нанесения критических повреждений железу. Даже в «канарейке».
Между мной и водителем тоже есть маленькое окошко. Мне виден только черный невозмутимый силуэт за горой коробок да шевелящиеся дворники на лобовухе. Неожиданно впереди блеснул далекий призрачный огонек.
И… машина затормозила. Потом стала разворачиваться назад. В три приема, враскачку. Значит, узкое, надо полагать, поле для маневра. Остановились окончательно. Впереди хлопнула дверь. Через секунду распахнулся и «обезьянник».
– Эй! Начальник! Что за дела?
Блин! Я себя уже чувствую зэком-завсегдатаем.
С кем поведешься, от… тех стен и наберешься.
– Давай, шпион. Прыгай! – Доброжелательности и хорошего настроения, как это ни странно, у старлея не убавилось. – Приехали.
– Куда приехали? – поинтересовался я ошарашенно, спрыгнув на землю. – Здесь что… обрыв?!!
Милиционер молча закрыл багажник, прошел вперед и уселся на водительское сиденье. Воткнул ключ в замок. Помолчал пару секунд, будто не решаясь мне что-то сказать. Сподобился наконец:
– Будь здоров, герой. Удачи! – И… хлопнул дверцей машины прямо у меня перед носом.
Яснее не стало. Почему «герой»?
Оцепенев, я наблюдал, как «газон», визжа стартером, завелся с третьей попытки, рыкнул на прощанье невидимым смрадом и… уехал себе.
Тоже… на все четыре стороны… надо думать.
Это что было-то?
И что вообще происходит?
Я вам что, действительно…
Камушек на обочине?

Глава 36
К свиньям собачьим

Пипец какой-то…
Ситуация до такой степени дикая, что я даже не заморачиваюсь на поиск каких-либо мало-мальски правдоподобных объяснений. Их просто реально не может быть в природе. Не сворачивать же заново все мои проблемы на волшебницу Диану! Так и привыкнуть недолго.
Что имеем?
Образцовый советский милиционер, слегка бухой, правда, завез восьмилетнего школьника в горы и ночью бросил его неизвестно где. Зимой! На какой-то забытой богом грунтовке, ползущей вверх по обрыву.
Дичь! Какое-то сумасшествие.
И вновь у меня, как и прежде, знакомый ракурс – справа скалы, слева пропасть. Точнее, ущелье, со дна которого в темноте слышен жизнерадостный шум водички. А на дальней стороне этого крутого оврага виднеется скалистый бок противоположного утеса, упирающегося макушкой в сизую размытую неизвестность.
А кстати, почему я его вижу? В смысле этот скалистый бок, украшенный тут и там одиночными соснами-верхолазами с искореженными судьбой стволами. Ведь ночь же, и темно тут, как у негра… в портмоне.
Я осмотрелся вокруг и постарался успокоиться.
Хотя бы для того, чтобы немного более качественно произвести рекогносцировку моей новой неожиданной локации. Ну, во-первых, действительно темнота здесь не абсолютная. Над головой – очень низкие тучки, шевелятся как живые совсем близко, рукой, кажется, дотянуться можно. И они подсвечены в разных местах далекими и близкими горными поселками. А в одном месте меж гор небо вообще сияет зарницей, там, как я понял, город. Во-вторых, дорога, на которой я одиноко тоскую, не такая уж и заброшенная, как показалось сперва. Плотно наезженный грунт, следы протекторов на обочине под скалой, свежеокрашенные бетонные ограждения. Почти цивилизация! А в-третьих, впереди действительно мерцают тусклые огоньки не очень далекого человеческого жилья. Редкие, правда, и разрозненные, но… у меня есть варианты?
Впрочем, есть.
Можно тупо вернуться назад. В ту сторону, куда сбежал от меня предатель-старлей. Проблема только в том, что последние тридцать минут езды я в окошко «канарейки» даже не выглядывал и сейчас очень смутно представляю, куда и в какой момент мы свернули с основной дороги. Не говоря уже о вопросе «зачем?». Поэтому и сзади, и впереди находится равноценное «хрен его знает что».
Тогда… вперед!
Почему? Известное дело: по кочану. Феномен всезнающей левой пятки. Я туже завязал шапку под подбородком, вздохнул горестно по утерянной сумке с теплым свитером внутри и угрюмо зашагал к далеким огням.
Подстава какая-то.
И именно в тот момент, когда я чудовищно ограничен во времени. Просто катастрофически. К чему мне эти пешие прогулки по экзотическим местам Крыма?
А тут действительно, наверное, красиво днем. При других обстоятельствах можно было бы еще раз посетить… сей бренный мир в его минуты роковые. И так, чтобы не лысой студеной зимой, а щедрым и пышным летом, в буйстве зеленых красок на живописных отрогах. И воздух здесь ничего себе так, чистый. Почему-то грибами пахнет. По всем параметрам – полезное для здоровья место, если бы не… сиюминутные «головняки».
Как же там Ирина?
Жива ли вообще? Смогла ли наша оперативная группа поисковиков обнаружить адрес по моим наколкам? Как хочется верить в благополучный исход! Хоть бы у них все получилось!
Темный крутой склон справа, густо заросший лесом, неожиданно посветлел. Гора словно бы раскололась надвое, образовав в этом месте своеобразную складку, извилистой расселиной впадающей в большое ущелье. Моя грунтовка на левом крутом повороте превратилась в небольшую площадку, в дальней части которой смутно просматривался пешеходный подъем в сторону леса – относительно широкая тропа, на месте примыкания с дорогой любовно обставленная округлыми кусками базальта по бордюру.
Да я знаю это место! Точно!
Это же тропа к Скельской пещере. Так вон куда меня занесло! Занесли. Завезли, блин.
Получается, мы не налево свернули к городу после ЮБК, а направо – к Чернореченскому водохранилищу. Миновали, значит, Скели, то бишь Родниковое, и по горной дорожке почти уже заехали в диковатый Узундженский каньон. Эта речка, кстати, журчащая внизу, и есть та самая Узунджа, в переводе с татарского «Весьма длинная река», если я правильно пониманию этот эмоциональный оттенок лингвистического построения.
И… ошиблась все же моя левая пятка: нужно было мне в начальной точке моего экспресс-похода все-таки возвращаться назад! Потому что развилка в город осталась именно сзади, километрах в десяти-двенадцати отсюда. А впереди находится заповедник, урочище, ландшафтный заказник регионального значения. Короче, дичь и глушь, говорю же – всего-то пара разбросанных по лесу жилых дворов. Там вообще зимой живут люди или нет? Понятия не имею.
Вот вам и «по кочану».
Ну что, назад?
Я поежился. Ночь полностью вступала в свои права, и становилось довольно свежо. Да что там – очень зябко мне тут становилось. Я бы даже сказал, что постепенно в природе начал ощущаться… ну просто жуткий дубак! Наверняка температура сильно зашкалила под ноль. Чай, не май месяц за бортом. Как бы не загнуться в этих благословенных местах от элементарного переохлаждения. Ирония судьбы – выжить над пропастью на сомнительной веревке и сгинуть тут… под веселое журчание горной речушки. Пусть и «весьма длинной», по мнению представителей титульной нации.
Нужно где-то обогреться, прежде чем отступать, как Наполеон из России. До урочища – меньше километра. Не может там не быть добрых людей, убивающих вечерок около чудесных печек-буржуек, у огонька на можжевеловых веточках.
Брр. Меня пробила крупная продолжительная дрожь по всему телу, выразительно клацнули зубы в первый раз, открывая свой персональный танцевальный сезон. Фестиваль Снежной королевы!
А собери-ка, мальчик Кай, слово «СЧАСТЬЕ» из… пяти букв – «г», «о», «в»…
Тьфу ты! Гадость какая в башку лезет! Прости, Ганс Христиан.
Надо срочно найти жилье, оттаять. Растопить в сердце льдинку отчаяния.
Я ускорил шаг, все больше углубляясь в глухомань заказника. Бог не выдаст, свинья не съест. По крайне мере, не должна. Везде же живут люди. Лесники, например. Тут коневодство какое-то в горах есть, я точно знаю. А кони – они ведь такие горячие зверюги! У них так тепло… в их благоухающих стойлах. А, вот еще! Где-то тут рядом есть детский спортивный лагерь на склонах оврага Куш-Кая-Дере, только до него еще пилить и пилить. И зимой… не думаю, что он ломится от пионеров. Но сторож-то должен быть!
Я, не особо себя контролируя, с шага непроизвольно перешел на бег. Размеренно потрусил рысью по извивающейся кверху грунтовке. До такой степени ярко вспомнил про коней?
Зато стало гораздо теплее.
Местность постепенно становилась все более пологой. Горная долина… «полна свежей мглой», туды ее в качель! Как раз в тему – «Ночная песенка странника» Гете. Любимое место в ней, по крайней мере, на данный конкретный момент: «Подожди немного, отдохнешь и ты». Оптимистичненько так! И актуально.
Я уже проскочил пару-другую каких-то темных полуразрушенных строений по бокам дороги. Брошенки. Холодные и неприветливые. Были бы у меня спички – подошли бы и эти развалины. Но огня у меня нет, и я упорно стремился к электрическому свету. Туда, где тепло и гостеприимно… наверное. И уже рукой подать, всего-то метров триста, за лесочком.
Дорога изворачивалась налево, а гостеприимный огонь мелькал где-то по правую руку.
Пришлось вламываться в лес, чтобы хоть как-то срезать путь. Под ногами все чаще и чаще похрустывали пятна снежных проплешин. Деревья вокруг напоминали уже не лес в классическом его виде, а густой и высокий кустарник, темный, мрачный и труднопроходимый. На самой опушке я неожиданно уперся в длинную поперечную доску. Следы человеческой деятельности. Ура! Ограждение, наверное? Так обычно в горах местные жители условно обозначают свои небольшие пастбища. Если я не ошибся и это ферма, то находится она в очень уж глухом месте!
На пустыре передо мной в темноте бугрились какие-то огромные валуны. Приблизительно моего роста, но очень массивные в ширину. Тяжело дыша, я поднырнул под доску и оперся на нее спиной, восстанавливая дыхание. За поляной с валунами меня звало и манило пятнышко света. Теперь тусклый огонек приобрел узнаваемую форму слегка перекошенного окошка, одиноко маячившего в россыпи темных приземистых строений. Холодно было невыносимо, но вслепую лезть тоже не хотелось. Чего людей пугать? Потрачу минуту на «оглядеться».
Неожиданно ближайший валун утробно рыкнул и… потрусил в мою сторону!
Какой-то животный, инфернальный ужас, отягощенный ну очень подходящим временем суток, пронзил меня насквозь. Я для затравки непроизвольно подпрыгнул на месте, потом, ничего толком не соображая, нырнул под доску и с треском вломился в несчастные голые кусты. Ветки сопротивлялись и далеко пропускать меня в свои дебри даже и не собирались. Я забился в панике и… развернулся лицом к опасности, предпочитая встретить смерть лицом к лицу. Хватит уже мне шрамов на пятой точке!
Всхрапывающая гора остановилась около забора и повела в мою сторону тупорылой бесовской харей с длинными нависающими на морду ушами. Свинья, что ли? Я свиньи испугался? Я в сердцах освободился от приставучих колючек и осторожно приблизился. Чудовище угрожающе заворчало, копнуло перед собой землю короткой лапой и настороженно замерло.
Ничего себе!
Свинья, да… и не совсем свинья. И крупнее, и… страшнее. Мутант какой-то. Массивный, мускулистый, зверообразный комок ненависти, судя по выражению маленьких поблескивающих в темноте глаз. И цвет у него… далекий от жизнерадостного свинячьего оттенка, темно-коричневый с черными пятнами в районе загривка, оставляющий впечатление грозного дикого зверя. И покрыта это камуфлированная махина бурой жесткой растительностью, местами даже свисающей с боков. Фу, какая неприятная… морда, напоминает огромную собаку из сказки «Огниво». О! Второй раз Ганс Христиан где-то перевернулся. А что? Я виноват, что так похоже? «К свиньям собачьим» – не отсюда ли случайно пошло?
Какое злобное и недружелюбное существо!
Тварь неожиданно шевельнулась нетерпеливо, не отводя от меня выразительных глазенок, и вдруг… укусила нижнюю доску в ограждении. Доска хрустнула. Чудовище снова уставилось в мою сторону. Типа ну как, понравилось? Подойди, мол, поближе… еще больше охренеешь!
Да это же дикие кабаны!
Точнее, помесь, гибриды, как еще их назвать? Мутанты? Мутанты и есть. Чуть поодаль еще два валуна, равнодушно покачиваясь, стали приближаться к забору.
Да они же меня сожрут сейчас здесь! И это была не метафора. Свинья не съест, говоришь? Да схрумкает в два счета, костей не оставит! Тут же экземпляры килограммов по триста. Вон как алчно стреляют глазенками в мою сторону. Их что, здесь вообще не кормят? Развели, понимаешь… людоедов в загоне, честным детям ни пройти ни проехать. Я же чуть не погиб! Фу-ух! Даже как-то теплее стало. И что дальше? Новая задача квеста: хочешь попасть в теплый дом – преодолей группу голодных и, что особо примечательно, всеядных свиней-мутантов.
Гады-то какие здоровые!
Рульки на выпасе.
Придется, наверное, обходить это пастбище монстров. Страшно даже представить, что бы случилось, если я не глядя поперся бы через эту веселую полянку. Дикие крымские кабаны чрезвычайно агрессивны. И, надо думать, их родственнички по отцовской линии здесь в глуши дружелюбнее не стали. Они же натурально дикие! Их, кстати, специально выводят путем скрещивания домашних хавроний с вольным клыкастым племенем, чтобы не тратиться на свинарники. И на жрачку в том числе. Эти модернизированные утилизаторы помоев и гурманы чертополоха легко переносят голод и прекрасно зимуют под открытым небом. Шерсть только гуще становится да сало мясистее. А от голода они просто становятся чуть злее. Так… на самую малость. Сколько, интересно, не кормили этих? А в том, что такие вот загоны размещают далеко в глуши, есть свой безусловный резон. В густонаселенной местности эти ходячие желудки могли бы и захомячить случайно кого-нибудь между делом.
Невзначай.
Как, к примеру… меня только что.
А я-то, оказывается, был не прав насчет того, что замерзнуть у речушки было бы обидно после спасения на утесе. Что вы знаете об обидах? Спросите в аду у тех, кого сожрали такие вот мутанты! Например, у особо провинившихся жертв итальянских мафиози. А что? Довольно распространенное дисциплинарное взыскание для недобросовестного гангстера – отдать на съеденье свиньям.
Боже, что я несу? Что творится в моей несчастной голове? Наверное, просто очень длинный день выдался у меня сегодня. Чрезвычайно затянувшийся и крайне щедрый на самые разнообразные впечатления. И он почему-то упрямо не желает заканчиваться! Чего же еще плохого готовит мне этот Праздник непослушания?
Огребая по своим пухлым щекам от невидимых в темноте упругих веток, я стал ускоренно двигаться вдоль ограждения. Веселые поросята, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие ко мне, смещались параллельно в том же направлении, время от времени злобно всхрюкивая и пиная друг друга по ягодицам тяжелыми псинообразными головами.
Хрен вам, а… не поздний ужин!
Вредно есть после шести. Особенно детей…
Забор наконец оторвался от опушки и потянулся в сторону жилых строений. А я все-таки получил возможность немного уклониться в сторону от своих нечаянных попутчиков. Так сказать, набрал безопасную дистанцию. Наверное… запах был не тот. Уж больно шибало от них.
Милые какие зверюшки!
Смотрю, на этом горно-лесном хуторке кроме скотного двора других заборов-то и нет. А разных домиков, сараек да навесов всяких – так быстро в темноте и не сосчитаешь. Приличное хозяйство. Где окошко подсвечено изнутри, там, как я понял, и есть жилая зона. Напротив – какой-то амбарчик, ворота приоткрыты, и там кто-то что-то то ли постукивает, то ли напильником скребет, не разберешь. Внутри заметны проблески тусклой керосинки. «Летучая мышь», наверное. Это я по запаху понял. Но мне не туда, там меня не согреют. Мне к освещенному окошку, тем более что я заметил над крышей веселые колечки сизого дымка, клубящегося из асбестовой трубы. Там печка!
Пе-че-чка!!!
Я стукнул кулаком в дверь, и та после первого же удара гостеприимно распахнулась в темные сени. Или что тут? Тамбур? Прихожая? Ничего не видно. Пованивает, правда… свинячьей щетиной, да разве же это сейчас важно? Большое помещение, однако. Я бы сказал, просто… огромное! Далеко слева угадывается еще одна дверь, в щели под ней мерцает гостеприимный свет.
Там, там мне будет тепло!
На ощупь пробираюсь к заветной цели. Нащупываю ручку и, забыв о приличиях, без стука тяну дверь на себя. А дальше, жмурясь от света и удовольствия, буквально лицом ловлю каждый джоуль теплого воздуха, как солнечный парус космического аппарата ловит драгоценные потоки фотонов от ближайшей звезды.
Господи, счастье-то какое!
Столько тепла – и все мое.
Довольный, я открываю глаза, и… прекращаю моргать.
А… н-нет.
Тут у нас не совсем… счастье. Точнее, совсем это на счастье не похоже, несмотря на то что кожа на моих щеках чувствительно розовеет от разогретого воздуха. Это похоже скорее… на новые неприятности! И очень серьезные, скорей всего.
Потому что около вожделенной печки-буржуйки с совком и веником в руках, ошалев от неожиданности и выпучив глаза, стоит… баба Дуня! Незабвенная Евдокия Артемьевна. Черная богомолка и подельница оборотня Полищука, которая не далее как вчерашним вечером с юношеским азартом гоняла меня по верхушке обрыва на Красной скале.
Недалеко же я убежал от собственной гибели!
Вот так… попадание.
Круг, что называется, замкнулся.

Глава 37
Сцилла и Харибда

Самая первая мысль: «Так вот куда хотел меня завести ментяра на «газоне»!»
Хотя… а как он сумел бы рассчитать, что я пойду именно в эту сторону? И попаду конкретно в этот дом, минуя относительно благополучно поросят-людоедов? У меня же тысяча направлений была! В числе прочих – мог просто развернуться и пойти назад…
Старуха медленно, по миллиметру наклонилась и осторожно положила на пол совок с веником. Слова не произнесла. И глаз при этом от меня не оторвала ни на миг, как будто зверька опасалась спугнуть неловким движением.
Дай-ка я догадаюсь, кто это там, в амбаре, напильничком елозит да мослами постукивает. Готов вычислить с первой попытки…
Я очень медленно сделал шаг назад.
Богомолка, поражая мое воображение чудесами синхрона, так же медленно сделала шаг вперед.
– Куды ж ты, хлопчику? – нежно произнесла она, вкладывая в свою интонацию максимальную порцию благорасположения и гостеприимства. – На двори така хляча. Вертайся до хаты. Подь, подь сюды…
Я еле заметно качнул головой из стороны в сторону, типа «не дождешься», и… сделал еще один шаг, уже на уровень порога.
Бабка в ответ было дернулась, но тут же замерла настороженно, понимая по моему зеркальному «вздрыгу», что еще одно ее движение – и я просто сорвусь с места в попытке к бегству. Мы замерли друг перед другом, словно два драчливых кота. Хвостами разве что не подергивали от переизбытка эмоций.
А я гляжу, судьба мне все улыбчивей и улыбчивей.
Я, конечно, притягиваю к себе всякого рода неприятности, но ведь не до такой же степени! Края должны же быть?
Через незакрытые мною входные двери в дальнем углу этих темных сеней со двора послышались тяжелые шаги. И бабка передо мной просто растеклась в зловещей ухмылке.
– Усе, хлопчику? Добыгався? Як нэ стрыбай…
По миллиметру, по каким-то долям микрона я как можно дальше вытягивался из натопленной комнаты в темную прихожую, стараясь не спровоцировать раньше времени старушку. А заодно смещался чуть левее, за откос дверной коробки.
– Дуню! Чому двэри у хаты нарозсопашку? – громыхнуло снаружи. – На тэпло багата?
Я еще выиграл пару сантиметров форы.
– Трэмай! – вдруг пронзительно взвизгнула бабка и ринулась в бой. – Трэмай його, Михал-л… Дык!!!
Внезапно возникшее прямо перед старческим лбом дверное полотно прервало ее «жабьячий стрибок» в самой его начальной стадии. Дверь содрогнулась от неожиданно мощного удара, и… на меня вдруг стали визгливо жаловаться, причитая и истерично взывая к справедливости:
– Ой… вбыл, вбыл! Ой… лышенько! Подывысь… гля… у мэне ж кров йидэ! Ой… вмыраю… Ой… сволота! Падлюка така…
«А нас за що?» – вспомнилось мне, пока я заклинивал дверь под ручку каким-то удачно подвернувшимся под руку черенком.
Проем в дальней двери потемнел.
– Дуню! Та що страпылося? Що ты вэрещишь, як дурбэдля?!
Стараясь не создавать шума, я на цыпочках стал пробираться вдоль дальней от входа стены. Сколько же здесь хлама и пыли! И вонища какая. Дерьмо свинячье! И это я не ругаюсь…
Неожиданно ботинок запутался в каком-то тряпье. Сети, что ли, рыболовные тут валяются? Я осторожно стал вытягивать ногу из невидимой ловушки. Так, еще, еще чуть-чуть, и-и…
…И что-то вдруг с душераздирающим грохотом обрушилось мне прямо на спину! Что-то, к счастью, не очень тяжелое. Но до чего же, блин, громкое! Затарахтели, звеня по полу, какие-то жестянки, миски, кружки, покатились в разные стороны ведра, что-то стеклянное разлетелось вдребезги, где-то шумно посыпалось зерно из мешка. Да так, что отдельные зерна, да что там зерна… целые горсти неидентифицированной мною крупы обильно оросили затылок, не забыв закатиться до самой поясницы.
Ну ничего себе, «постарался без шума»!
– О! – удивилась черная тень на входе. – Що цэ такэ? Хто тут? Дуню! Тут якысь звир! Лиса, чи шо? Ду́ню!!! Видкрый же двэри врешти! Пидсвэти мэне.
– А-а-а! – билась за дверью в истерике старушка. – Нэ звир! Нэ звир! Нэ лысицья цэ! О цеж Хахарин твий! Ха-ха-рин!!!
– О! Та ладно!
Пока по всей комнате, тарахтя и бряцая, раскатывалась посуда, я все же умудрился выпутаться из вонючих снастей и покинуть стремительно эпицентр шума. На четвереньках. Нащупывая по дороге углы этого странного помещения, которое прямоугольником уж точно не было. Мне то и дело попадались какие-то перегородки, ниши, клети, полки. В одном месте я обнаружил ступеньки, в другом – странное квадратное углубление прямо в полу. Было что изучить, пока дед с бабкой выясняли отношения.
– Оскаженила, брыдота? Який Хахарин? Двэри! Двэри видкрый, дурна баба! Взагали ничьйого нэ бачу!
– Нэ! Мо! Жу!!! Закрыв мэне злыдень! Зак! Рыв! Не розумиешь, чи шо?
– Дистань рушницю, там на шкафи. Зараз я тоби видкрыю!
Тяжелые шаги прошлепали прямо около меня в сторону скребущейся в дверь и повизгивающей от возбуждения старушки. «Рушницю» хотят достать? Это же ружье!
Все веселее и веселее становится жить.
Со звонким треском в сторону отлетел черенок, подпирающий дверь. Подброшенный в воздух раздраженным пинком, он врезался в стену, до кучи дополнительно что-то еще обрушив на пол. Дед выругался и распахнул двери. Яркая полоса света упала на пол, с трудом угадывающийся под завалами всяческой дребедени. Плоды ног моих, надо думать. К счастью, до моего лежбища свет не добрался, споткнулся о дощатые перегородки у стен, еще больше притемнив и без того глухие углы, и рассосался окрест.
– Дивысь тут! – бросил Полищук бабке, маячившей в проеме, и нырнул в комнату. – Я зараз!
«А ведь это он за стволом пошел, – догадался я. – Не будет он мне больше танцев с плетками устраивать. Ему главное – гарантированно меня прижучить. Я для него сейчас самый опасный и, что крайне примечательно, единственный оставшийся в живых свидетель!»
И одновременно с этой морозящей мозг мыслью дошла наконец туда же и хорошая новость, точнее, очевидное стало еще очевиднее: а ведь не поехал убийца в город добивать Ирину! Сам стал прятаться в лесном заповеднике, перестраховался, стало быть, на наше счастье. Хоть этот камень с души упал!
Ну а я… что ж… я в случае чего и переродиться могу. Если грохнут. Восстану из мертвых, как завещала нам вездесущая и всезнающая Диана Сергеевна. Не хочется, конечно… в первый класс второй раз… пардон, какой второй? Третий уже! Но если уж доведется… голову сложить…
Неожиданно я всхлипнул.
Фу, как фальшиво-то, гражданин! К чему этот псевдогеройский пафос? Ведь боишься же на самом деле? Трусишь. Да что там базар фильтровать… дрейфишь по-черному?
Странным образом этот внутренний самоанализ начал меня слегка подбешивать.
Да! Трушу! И что?
А чего ты, собственно, здесь разлегся, трусишка? Пули своей героической ждешь? Или что там у нас в меню? Заряд картечи… в известно какое место? В афедрон! Что ж, не привыкать…
Я беспокойно заворочался в своем углублении, стал снова в спешке все ощупывать вокруг себя.
– Бачишь кого? – приглушенно донеслось из глубины комнаты. – Уважно там!
– Никого я нэ бачу! – ответил деду плаксиво-раздраженный голос. – Ой, лышенько, голова болыть…
– Зараз я. Тилько патроны возьму…
Так просто и обыденно… меня сейчас и шлепнут.
Ступеньки! Я ведь что-то подобное ощупывал только что.
Зачем вообще нужны ступеньки, ведущие вниз? И упирающиеся прямо в стену. А в стену ли они упирались? Я ужом заскользил назад.
– Бачу! Бачу! – заверещала неподалеку бабка охранной сигнализацией. – Ось вин… повзаэ по пидлози.
– Зараз иду!
Вот они! Я скатился по ступеням вниз и прижался к стенке. Та неожиданно шевельнулась, сквозанув из приоткрывшихся щелей студеным воздухом. Дверь! Закрытая дверь. Где-то должен быть засов или шпингалет. Черт, не могу найти…
– Дэ вин?
– Отам! Дэ выхид на оборы.
Клацнул затвор охотничьего ружья.
Затем послышался хруст мелкого мусора под тяжелыми подошвами. Хруст явно приближался в мою сторону. Ломая ногти, я лихорадочно царапал дерево, пытаясь нащупать в темноте то, что не давало двери выпустить меня на свободу. Нет никаких запоров! Конец?
– Эй!.. Хахарин! Ты дэ там? Голос подай!
Я перестал шарить по стенке, развернулся и обреченно привалился спиной к предательской двери.
– Тут я, Крохмалюк! Шагай прямо, не ошибешься.
– О цэ гарно!
Черное пятно зловещего силуэта показалось из-за перегородки метрах в пяти от меня. А я неожиданно успокоился. Деловито выбрался из преддверной ниши, перевернул вверх дном и уселся на случайно подвернувшееся ведро и заявил нагло:
– А ты чего радуешься, Крохмалюк?
Пятно настороженно замерло, так и не отлепившись от перегородки.
– Га?.. Щ-щось?
– Я спрашиваю, с какой радости ты пребываешь в таком восторге? От того, что сопляка поймал? Так?
Тень молча двинулась в мою сторону. Товарищ инструктор горкома к задушевной беседе был не расположен.
– Сделаешь еще шаг – и так и не узнаешь никогда… кто тебя сдал. И… что с тобой дальше будет.
Снова остановка и напряженная немая пауза.
– Интересно? Вижу, что интересно, – с деланым равнодушием произнес я. – Ты даже представить себе не можешь, как это интересно и познавательно… курсант Красавец. Так?
Со стороны рокового пятна послышалось тихое шипение. Странно, что это?
– Ш-ш-шайце, – донеслось до меня еле слышно.
А! В этом смысле? Тогда ладно.
– Ну… коли так, слушай, – стараясь не вибрировать голосом, стал я лихорадочно придумывать очередную сказку. – А помнишь ли ты, старый солдат, своего начальника с последнего места службы? Обершарфюрера Шпекмана? Ответь, не молчи.
– Н-ну, – прозвучало из-за перегородки после небольшой паузы.
– Помнишь, – удовлетворенно констатировал я. – Как можно не помнить рубаху-парня Карла? Тончайших же душевных качеств человек! Хоть и палач… как ты. Только ведь палач палачу рознь. Тебе ли не знать, Шайтан? Ты людей калечил, а Шпекман, бывало, и спасал. Как раз после твоей плетки и спасал. В госпиталь направлял. Это ты тоже помнишь?
– Помню… – тихо прошелестела тень.
Я задумчиво поднял глаза на непреодоленную мною дверь, пытаясь придумать еще что-нибудь весомое, и… вдруг увидел то, что служило препятствием к моей свободе. Кусок деревяшки, гвоздем прибитый к краю дверного полотна! Поворотная самодельная щеколда, которую в моем случае поворачивать не стали, а всего лишь на пару миллиметров сдвинули в сторону дверного откоса. Достаточно, чтобы дверь наружу не открывалась. И чтобы на ощупь ничего толком и не обнаружить.
– Ну… если помнишь, слушай дальше. – Напустив выражением голоса таинственности, я по возможности бесшумно приподнялся и скользнул к ступеням. – Слышишь меня?
– Н-ну…
Я увидел краем глаза, как разговаривающая со мной тень слегка шевельнулась и почти незаметно двинулась вперед. Думает, что я не замечу за разговором подкрадывающегося хищника.
– Стой! Стой, Шайтан! – крикнул я в темноту, сдвигая щеколду в сторону. – Ничего больше не скажу!
– А и не надо… – прохрипело почти рядом.
Я с ужасом услышал тихий щелчок взводимого курка и буквально вывалился в спасительную ночь через распахнувшуюся дверь.
Ба-бах!!!
Чудовищный грохот практически разорвал мои ушные перепонки. Огненный смерч пронесся над головой, и что-то тяжелое чиркнуло по шапке слева. Частично ослепший и местами оглохший, я захлопнул за собой дверь и на этот раз моментально нащупал похожую щеколду со стороны улицы, только уже на дверном откосе. Повернул ее и…
Ба-бах!!
В полуметре над головой из двери брызнули горящие щепки. Вновь шлепнуло по многострадальной шапке.
Я крутанулся на месте и… замер в оцепенении.
Новые дела. Вернее, слегка забытые старые.
Дверь за моей спиной, оказывается, вела на скотный двор!
И сейчас мордами ко мне пятились задом по скользкой вонючей грязи десятки гигантских свиней-гибридов. Испугались, похоже, зверюшки странного шума из хозяйского дома. По отсутствию паники в рядах стада, надо полагать, не очень сильно-то и испугались. Я бы сказал… озадачились слегка.
Сзади бешено затряслась и загрохотала выламываемая дверь.
Сцилла, блин, и Харибда!

Глава 38
Восемь минут

И вновь передо мной дилемма.
На выбор: то ли быть подстреленным, то ли быть… раздавленным. Насчет «съеденным» я все же сомневаюсь. Свиньи все же, не волки. Домашние же зверюшки! Пусть диковатые, крупные и очень голодные. Пусть даже по характеру и происхождению слегка окабаневшие из-за дикой крови в пропорции один к одному. Вредные, агрессивные, но чтобы сожрать человека… это все же навряд ли.
Хотя… что-то просится в голову…
Дверь от очередного удара затрещала, и в проломе мелькнула рука. В руке был… топор. Опять топор?
Нет, все же определенно мне вот эти поросята как-то ближе. Домашние милые твари, пусть, как я успел заметить, и окабаневшие слегка…
К тому же… мне снова становится страшно. Жутко до ледяной крови. «Домашние милые твари», между прочим, уже перестали пятиться и внимательно наблюдали за разворачивающимися у них перед пятачками событиями, в маленьких немигающих глазках читалась неподдельная заинтересованность процессом. Заметно было, что сзади их подпирает галерка, не получившая мест в первом ряду, и кольцо вокруг пятачка, где я метался в панике, становилось все уже и уже.
– Хах-х-х! Ха-а-а! Ри-и-ин! – рычало за остатками двери. – Прой! Ды-ы! Сви-ит! Волоцю-у! Га-а! Я ж! Тоби-и!!!
– Гр-р! Хр-р! Уи-и-агр-р! – подбадривали меня многочисленные зрители с другой стороны.
За что бы ухватиться? В руки что-то надо!
Под стенкой хворост какой-то валяется, палки. Полустожок сена. Зарыться? А получше идеи есть? Грабли деревянные, метла, вилы… Вилы?!!
Я схватил инструмент и ощетинился в сторону приближающегося стада, утробно похрюкивающего в качестве приглашения к позднему ужину. Слабая, если честно, защита от десятка центнеров изголодавшейся злобы. А вот если…
Многострадальная дверь наконец эффектно слетела с петель, и это заставило любопытных мутантов вновь остановиться неподалеку, некоторые даже попытались попятиться назад, но их не пустили безбилетники с галерки.
Неуклюже оскользнувшись на фекалиях, из сеней вылетел мой преследователь. В руке у него дымил стволами обрез из охотничьей двустволки. И, похоже, Полищук не забыл зарядить его повторно, потому что, отыскав глазами меня, он на мгновение удовлетворенно осклабился и стал торжественно от бедра поднимать оружие в мою сторону.
Только вот, на его беду, вспомнил я кое-что.
Уж не знаю, полезное для жизни или нет, но…
Лично для моей – думаю, да. Читал я когда-то про агрессивность домашних животных. И про гибридный вариант скрещивания свиней с дикими кабанами в том числе. Между прочим, лидеры в топ-рейтинге агрессивности. И убийств людей в том числе. В Средние века даже устраивали демонстративно-воспитательные судебные процессы над озверевшими от крови свиньями, а потом жестоко казнили четвероногих преступников в присутствии удовлетворенной сим драматическим действом толпы.
К чему я так долго рассказываю о том, что в полсекунды пронеслось по задворкам моей памяти? Да к тому, что ключевые слова здесь – «ОЗВЕРЕВШИЕ ОТ КРОВИ».
От крови!
Не успевая что-то сообразить, а тем паче распланировать, я молнией развернулся к Полищуку и метнул вилы в его сторону. Черт, низковато пошло. Да хрен с ним, куда достал. Говорю же, не было времени ни додумать, ни… передумать.
– А-а-а!!!
Ба-бах!! Ба-бах!!
Дед нажал на спусковую скобу одновременно с попыткой дотянуться рукой, державшей обрез, до поврежденного места чуть выше колена, откуда черными фонтанчиками брызнула кровь. Картечь сочно шлепнула в грязь прямо у меня перед ногами, даже брызг не было. Свиньи снова интенсивно попятились назад. Некоторые даже развернулись и стали яростно кусать настырную галерку.
А у меня уже был готов следующий сумасшедший план спасения.
Пока дед трясущимися и скользкими от крови руками доставал из кармана патроны, я схватил длинную хворостину, точнее, даже тонкий ствол срубленного дерева, на котором сухими погремушками болтались еще остатки листвы. Метра два длиной, можно даже оглоблей назвать, ее мини-версией.
Нет, бить палкой я никого не собирался. Не наш метод.
Вновь стараясь особо не задумываться, а это получалось у меня лучше всего, я словно легкоатлет с шестом наперевес помчался в психическую атаку на строй восхищенных от моих фокусов зверозрителей. Мне навстречу изумленно хрюкнули и попытались расступиться. Не вышло, да я на это, собственно, особо и не рассчитывал.
Привет от Бубки!
Воткнув на бегу конец оглобли под ближайшей тушей мутанта, я навалился на деревяшку и… о чудо! Получилось! Сила инерции потащила меня вверх и вперед, унося на какое-то время из поля зрения маленьких злобных глазенок. Полет был недолог, так как мой спортивный снаряд использовался без предварительного лицензирования. Короче, он… сломался. А я влетел боком в массивный и жесткий бок одного из зрителей, оцарапав при этом щеку о буйную растительность, оставляющую впечатление железной слесарной щетки. Зритель, взвизгнув от переизбытка эмоций, шарахнулся куда-то в сторону. А я сначала на четвереньках, потом, оторвав передние конечности от грунта, словно авиалайнер передние колеса от взлетки, на полусогнутых и подрагивающих от ужаса ногах стал набирать скорость в сторону темнеющего неподалеку леса.
Слышно было, как за спиной орет на своих домашних питомцев дед Полищук, раздавая звонкие и сочные удары вокруг себя. Скорей всего, неповоротливые твари не могли понять, чего кормилец от них хочет, и не торопились разжимать вокруг него живое кольцо. А хотел дед немногого – добраться до мелкого мерзавца, его обманувшего, да еще и проткнувшего ногу до кучи.
Я неожиданно резко затормозил.
Прямо передо мной с видом флегмата-отщепенца стоял огромный кабан и равнодушно рассматривал возникшую перед ним козявку. Почему-то на общую дискотеку сей экземпляр не явился, скучал в гордом одиночестве прямо около лесной опушки.
Я, стараясь не делать резких движений, шагнул приставным шагом вправо. Кабан огорченно вздохнул с присвистом и переступил передними ногами… влево. Мне вновь стало жутковато. Интересно, за сегодняшний день у меня прибавилось седых волос или нет? На цыпочках и очень медленно я стал обходить кабана с другой стороны. Зверюга проводила меня глазами, потом вдруг озорно хрюкнула совсем по-домашнему и… сместилась в ту же сторону, где был я.
За спиной исходил нецензурной бранью мой неудачливый преследователь. Пинки и шлепки в какой-то момент сменились на хлопанье знакомого мне кнута. Послышался истошный полувизг-полурев обожженного плетью животного, за ним храп и тяжелые прыжки. Завизжал второй кабан. Третий. Визг, в отличие от стандартной свиньи, был не жалобным. Возмущенным скорее…
Игривое чудовище, нависающее передо мной, почему-то насторожилось, покрутило озадаченно в воздухе пятачком размером с мою физиономию – и вдруг совершенно потеряло интерес к новоприобретенному другу. Утробно рыкнув на прощанье, зверюга потрусила к общей тусовке – на шум, усиливающийся около дома. Между прочим, чуть не раздавив меня между делом: еле успел отпрыгнуть в сторону, неловко при этом поскользнувшись на… я надеюсь, на просто мокрой земле и плюхнувшись на… да, вы опять угадали… на свою излюбленную и многострадальную пятую точку.
Впрочем, больно уже не было. Или… было чуток, но… наплевать.
Почему-то вообще не хотелось подниматься.
Я почувствовал, что не просто устал за сегодняшний день, а буквально измотался вусмерть. Захотелось закрыть глаза и опустить голову на руки, лежащие на коленях. Хоть на минутку, хоть на пару секундочек задремать тут… среди хрюшек.
Совсем уже сбрендил? Кабан, что ли, загипнотизировал?
Ничего, что убийца с обрезом на пятки наступает?
Я замотал яростно головой, пытаясь избавиться от нахлынувшей мути.
Лес – рукой подать. Вон доски забора виднеются в темноте. И перед ними, к счастью, нет ни одной скотины… домашней, я имею в виду. Впрочем… во втором смысле этого слова тоже подходит. Я оперся рукой о землю и стал тяжело подниматься.
И вдруг…
Я услышал такое, отчего вмиг оторвался от земли жизнерадостным акробатом. Разве что сальто в воздухе не сделал… от переизбытка эмоций.
– А-а! Пшо-ол! Пшол, патвора!! Дуню!!! А-а-а!!! Рятуй!!! А-а-а-а-а-а-а-а!!!
Нечеловеческий, страшный и дикий крик, исполненный жути и гибельного страха.
И понимание, что это кричит все же… человек!
И усиливающийся рев животных, в котором отчетливо начали слышаться довольное урчание и клацающие, чавкающие звуки, леденящие кровь от того, что ты даже еще не догадался, а только можешь догадаться, что же они могут означать.
Ломая через боль оцепенение в теле, я выброшенной на берег рыбой забился в вонючей от мочи черной земле. Где по-пластунски, где на четвереньках стал судорожно рваться к чернеющему лесу.
А человек сзади продолжал орать.
Уже булькая горлом и страшно взрыкивая по-звериному, будто пытаясь в последний миг перейти на язык своих мучителей. И его одинокий крик все глубже и глубже тонул в яростной разноголосице взбешенных и оголодавших животных, все сильнее и сильнее напоминавших своим гулом разъяренный пчелиный рой. Если бы пчелы были по три центнера весом…
Какофония смерти.
Пронзительно закричала женщина.
Ответом послужил наиболее жуткий всплеск звериного рева. Женский крик ожидаемо оборвался на самой высокой ноте, и… людей после этого я уже не слышал. Только рокочущие злобные перерыкивания людоедов да… подсасывающее чавканье, несущееся со всех сторон. А еще хруст…
Когда его услышал в первый раз, я, обезумев от кошмара, в три прыжка преодолел расстояние до кустарника и отчаянно вломился в безопасные заросли. Наплевать на колючки, начхать на рваное пальто, шапка где-то слетела, по фигу.
Хруст…
А ведь именно я это все натворил!
Я!
Специально пробил ногу моему преследователю, чтобы голодные гибриды почуяли кровь. Ведь именно это у меня мелькнуло тогда в памяти. Между Сциллой и Харибдой. А сейчас, в качестве посттравматического синдрома, у меня из глубин выплыло еще два имени – Пепе и Раккоста. Первый – палач итальянской мафии, второй – его подопытная жертва. Палач любознательный и пытливый до такой степени, что определил время полного поедания свиным стадом девяностокилограммового мужчины. Того самого Раккосту, предварительно изувеченного железными прутами до беспомощного состояния, но… живого.
Итог Пепе – восемь минут.
Полищук-Крохмалюк кричать перестал минут пять назад.
Его подельница пережила его на минуту, даже меньше.
Серьезно?
Я сижу тут в лесочке и спокойно об этом думаю?
А почему мне так спокойно и безмятежно?
И вновь хочется спать.
Я псих?
Подумаю об этом… завтра.

Глава 39
Возвращение в реальность

Меня бешено трясли за плечи.
Да так, что голова грушей болталась из стороны в сторону, грозя отскочить от бесчувственного тела. Я действительно не чувствовал ни рук, ни ног! А чуть брезжащий тусклый свет, с трудом пробивающийся сквозь слипшиеся веки, ярче не становился, так как открыть полностью слипшиеся от сосулек глаза я тоже не мог. И, между прочим, все так же хотелось спать, как и минуту наза…
Стой-стой!
Всего лишь минуту? Это точно? Тогда откуда взялся свет? Ночь же…
Тряска прекратилась.
Зато кто-то… выбешивающий меня до дрожи… стал шлепать тяжелой ладонью по моим онемевшим щекам. Периодично, монотонно и равнодушно. Как робот. Справа… шлеп, слева… шлеп, справа-слева, справа-слева… стоп! Закончили упражнение. Переходим к водным процедурам. Лицо словно ошпарили пылающим снегом. Да еще и растерли без оглядки на старые ссадины и царапины.
Я возмущенно замычал и стал размахивать руками. Кажется, даже попытался пнуть ногой куда-то в пространство. В ответ на это пространство удовлетворенно хмыкнуло, схватило меня на руки, словно пушинку, и… потащило куда-то вверх. Я стал судорожно отбиваться от неожиданно сильных и, надо признать, осторожных лап.
– Тихо-тихо, парень, – успокаивающе произнес кто-то низким голосом прямо у меня над ухом. – Не крутись. Я только до машины тебя донесу.
Ну, коли так…
Умеют же люди уговаривать!
Вообще-то мне и самому не очень-то хотелось вновь биться и сражаться с кем бы то ни было. Оно надо… лишний раз тратить драгоценную энергию? Тем более что так мягко и уютно я уже давно себя не чувствовал. Когда-то в детстве это называлось… посидеть «на ручках». У-тю-тю… Уси-пуси!
Сквозь меркнущее сознание отчаянным проблеском мелькнул беспокойный лучик возмущения: «Что за уси-пуси?! Я вам что, грудничок какой-нибудь из ползунковой группы? Мне… уже больше, чем полста лет… в обед! А вы меня тут… «на ручки». Как последнего… молокососа».
Впрочем, если кому-то очень сильно нравится меня таскать, пожалуй… пусть еще поносят немного. Спасибо на том, что хоть из дробовика не расстреливают. И сожрать не пытаются, как это ни странно. А то я уже как-то привык…
Мое измученное тело мягко покачивалось в железных объятиях невидимого носильщика, из-за чего веки вновь стали непроизвольно слипаться в беспечном забытье, парализующем и мозг, и тело.
– Скоро уже дойдем. Потерпи! – рокотнуло у меня прямо над головой. – Ты это… давай-ка не засыпай пока, не надо. Тут рядом совсем, немного осталось… и мы тебя сразу отогреем. Коньяк любишь? «Арарат», три звезды. Дефицит страшный…
– Мне… восемь… – придушенно пискнул я.
– А мы никому не расскажем!
Я все же попытался отбросить от себя липкую дрему.
– Лимон… – стараюсь изо всех сил произнести свое жалкое подобие шутки как можно бодрее. – Лимон… не забыли?.. К коньячине… самое то! Уважаю…
Мой неизвестный друг коротко хохотнул и зашагал быстрее.
– Все будет. Теперь… все будет!
И опять ветки хлестали меня со всех сторон, но… не доставая уже до лица. Гибкие вездесущие колючки мой попутчик аккуратно отводил в сторону плечом, а то и просто, не заморачиваясь особо, прикрывал меня от особо густых и непролазных прутьев всем своим телом. В какой-то момент я почувствовал, что мы начинаем спускаться по склону. Потом откуда-то спереди послышалось приглушенное урчание автомобиля, остро пахнуло выхлопными газами. Наверное, на контрасте. Воздух в этих местах… благословенных… на редкость чист и ароматен.
– Нашел? – тихий голос впереди.
– Угу…
– Где и думали?
– Не-а. Чуть в сторону ушел. Там русло пересохшее, лежал под корнями.
– Черт. Могли и не заметить.
– Не могли.
– Давай приму…
– Не, я сам. Спирт достань.
Меня аккуратно положили на мягкий матрац, брошенный, похоже, на пол прямо в багажнике машины, быстро и умело раздели до трусов и растерли спиртом.
Обрисую эту процедуру всего лишь тремя словами: «Сначала было не больно».
В конце экзекуции я уже орал, брыкался и пытался оцарапать своих мучителей когтями рук и ног. Сон как рукой сняло, поэтому во время этой заведомо проигрышной баталии я узнал и местность, и машину, и мужиков, которые смеясь подливали мне спирта на и без того уже горящую адским пламенем кожу.
Автомобилем оказалась… «желтая канарейка», развернутая по диагонали знакомой мне грунтовки.
А в веселых мужиках, издевающихся над беспомощным ребенком, я узнал старшего лейтенанта милиции и… того самого нечаянного прохожего в сиреневой «болонье», который давеча указывал мне дорогу в Форосе. Да-да, по лесу меня таскал тот самый смешной толстячок с густым басом. Сейчас он скинул с плеч свою хрустящую штормовку и остался в тонкой модной водолазке черного цвета. И… я вам скажу, что толстячком он мне показался, мягко говоря, ошибочно. Точнее было бы назвать его слегка перекачавшимся крепышом. То-то мне его лапы бревнами показались!
После спирта меня плотно укутали в несколько синих солдатских одеял, на голову нахлобучили пушистую офицерскую шапку.
– Пей! – сунул мне под нос жестяную кружку качок.
Я замотал головой.
– Пей, говорю! Надо. Лимонов, правда, нет.
– Я… п-пошут-тил…
– А я – нет!
С этими словами он мягко взял меня за затылок и, не давая моим рукам выпутаться из-под одеяла, влил содержимое кружки мне в рот прямо через упрямо сжатые зубы. И правда, коньяк! От обжигающей жидкости зубы разжались, и благородный напиток ухнул в недра полушкольника-полупенсионера.
Я закашлялся.
Слезы, казалось, брызнули сразу из всех отверстий головы… включая уши. Горячая волна разлилась по телу, и я заново вспомнил, что не все сны досмотрел этим утром. И это несмотря на то, что назойливая куча вопросов просто извертелась у меня на языке, слегка онемевшем от коньячного градуса.
– А я… – меня качнуло в сторону, – ва-аще… ничего… не понима-а… ик!
– А и не надо! – радостно успокоил меня качок. – Толик! Заводи машину. В лагерь поедем, уже можно.
– Толик… – Я безуспешно боролся с веками Вия, которые кто-то коварный незаметно пришил к моей физиономии. – Толик… Алк… ик! Коголик…
– Не то слово! – подтвердил мои подозрения качок. – А меня зови Шварцем. От Шварценеггера, слышал о таком?
– И слышал… и видел… – пробормотал я, засыпая. – А куда… мы?.. Ик!.. Собрались?
– Увидишь! Тебе понравится.
Я слышал где-то очень далеко, как Толик-алкоголик, изображающий в свободное от похищений детей время советского милиционера, настойчиво терзает стартер машины. Как и прошедшей ночью. С третьего раза «канарейка» завелась. Поехали.
В какой-то миг я почувствовал, что вот сейчас еще чуть-чуть – и вырублюсь окончательно. И наверняка вновь пропущу что-нибудь интересное, к своему глубокому разочарованию.
Не! Не хочу!
Я упрямо мотнул тяжелой головой.
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»!
– Э-э… как его… – начал я глубокомысленный дискурс на непонятную пока мне тему.
– Ты поспи, поспи, – сжалился надо мной качок Шварц. – Теперь это не страшно, даже полезно. Тут ехать-то всего шесть минут. А там я тебя до кровати донесу.
Шесть минут?
А это, часом, не в спортивный ли лагерь мы намылились? Как его? «Горный»! Да-да, именно так он и называется. Знакомая мне база. А я ведь бывал там! Правда, не на смене, а проездом, точнее – наездом, потому что направление этой дороги тупиковое. Но мне все равно хватило. И впечатление было… ну очень недурственным.
– В «Г-горный» едем? – собрал я волю в кулак для членораздельного вопроса.
– Туда, – не удивился моей проницательности Шварц. – Сначала в сауне тебя отогреем, потом молочка кипяченого с медом…
– Это на к-коньячок, что ли? Вдогонку?
– Та это ты не волнуйся, – зачастил по-малорусски крепыш, – твой коньячок уже по жилам бегает, кровь разгоняет. С молочком он по-любому не встретится, ты даже не журись.
Я скептически покачал головой и промолчал.
Мысли в голове ворочались вязко и без должного энтузиазма. Если быть до конца честным – вообще не хотелось ни о чем думать, кроме как о… сауне с молоком. И о чистых хрустящих простынях, непременно перекрахмаленных по заведенным во всех пионерлагерях Советского Союза традициям. Где-то в другой жизни остались и фашистские недобитки, и страшная черная пропасть Красной скалы, и кошмар ночного людоедства. Мысль, словно болезненная улитка, даже и не пыталась протягивать в ту сторону свои чуткие ложноножки, зная наверняка, что там было и непременно будет… больно. Психологический барьер неприятия болезненной реальности. Как раз этот механизм аварийной отдушины мыслительного процесса и приводит в ряде случаев мозговую деятельность к самоизоляции.
Поэтому возвращаюсь к ранее поставленному мною вопросу: «Я что, уже псих?»
Какая, к чертям, сауна с молоком? Откуда здесь вообще появились лубочный милиционер с не менее мультяшным фанатом старины Шварца? Между прочим, в этом времени Шварценеггер еще не пользуется мировой известностью. До «Конана-варвара» еще без малого семь лет! Неувязочка, однако, гражданин мозг.
Какие еще удобоваримые образы сгенерирует мне мое воспаленное сознание? Хоть и крайне измотанное, но не ставшее от этого менее заботливым к своему хозяину. Интересно, какой еще барьер изобретет мой рассудок, дабы уберечь измученную форму, его содержащую, от жестокого окружающего мира? И кстати, на каком этапе я уже оторвался от реальности? Что из пережитого мною раньше материально, а что придумано? Ведь такая гипотеза тоже имеет право на существование? И не намного меньшее, чем, скажем, бандеровец с обрезом или стадо свиней-людоедов.
Недаром я вспоминал, что панически боюсь высоты. Может быть, я там чокнулся? Над пропастью? А что, ну вот не пожелал мозг вместе со мной цепляться за веревочку над обрывом и… отключился. Шлет мне сейчас фальшивые импульсы прямо в рецепторы ощущений да подхихикивает где-то над беспомощным телом, давно уже красующимся в смирительной рубашке.
И не было вовсе ничего… страшного!
– Приехали! – объявил милиционер Толик-алкоголик.
Я крупно вздрогнул от неожиданности и наклонился к окошку.
Пропускной пункт пионерлагеря. Кованые ворота со шлагбаумом, пристройка; с другой стороны подобие боевого поста на заборе – балкончик, грибок; справа веранда для посетителей на лесном склоне, слева – высокий забор из пеноблоков. Все ярко выкрашено, смотрится празднично и приветливо. И… мультяшно.
Да, это «Горный», я его узнал.
Но ведь эту картинку я мог и сам спроецировать в собственном мозгу! Изображение со шлагбаумом просто хранится без моего ведома где-то глубоко в подкорке, а сейчас выскочило наружу, точнее – внутрь глазного нерва в виде тончайших электробиологических импульсов. Меня не обманешь! Мне этот пейзаж просто знаком.
Ворота нам открывает мужичок в милицейском сером камуфляже. Ничего не значит, он тоже не настоящий. Едем дальше!
По гладкому асфальту подъезжаем к двухэтажному административному зданию.
Здесь я устраиваю маленький скандал по факту категорического нежелания впредь кататься у кого бы то ни было «на ручках», ожидаемо становлюсь победителем и получаю в качестве трофея свои холодные и сырые одежды обратно, в кои и облачаюсь, внутренне содрогнувшись. Одно из одеял я все же милостиво оставляю у себя на плечах. Может, я все это кругом и придумал, но холод терпеть мне что-то поднадоело.
На своих двоих в сопровождении новых старых товарищей гордо захожу в холл.
Административная стойка размещена боком ко входным дверям, и поэтому я не сразу обращаю внимание на женщину, находящуюся на ресепшен.
А когда я ее замечаю и узнаю… почему-то вовсе и не удивляюсь.
Даже некоторым образом успокаиваюсь по поводу собственной психики.
Если кто-то этот сюр и придумал, то уж точно не я.
Потому что у приемного стеллажа ресепшен-сектора в элегантной черно-белой униформе персонала элитного загородного клуба мне приветливо улыбалась и даже разводила руки для дружеских обнимашек… все та же Диана Сергеевна.
Прочь сомнения!
Я вновь возвращаюсь в реальность.

Глава 40
Почти эпилог
Где-то я уже это все когда-то… слышал

– В этом и заключается моя привлекательность? В твердолобости?
– Не утрируйте, Виктор Анатольевич. Упрямство – лишь один из факторов.
– Тогда второй фактор – вредность.
– Даже спорить не буду…
Мы с Дианой сидим в шезлонгах на высоком крыльце гостевого коттеджа, спрятанного в самом дальнем уголке территории пионерлагеря. Оба укутаны в пушистые пледы, на ногах толстые вязаные носки с начесом. На треугольном журнальном столике дымится кофе в фарфоровых чашках, скучают горки печенья в вазах, рядом с ними оплывают кремовыми боками аппетитные пирожные. Только я, к сожалению, давным-давно уже наелся. Все сладости мира в этот живот не запихаешь, несмотря на его эластичность.
А еще я очень хорошо выспался. И двух суток не прошло!
Организм привычно затянул коркой все царапины, восстановил силы и успокоил нервы. Пришлось, конечно, «легендировать» мое затянувшееся отсутствие для мамы, но… это не мои проблемы. Сдается мне, что попал я в такую компанию, для которой соврать лишний раз – как за ухом почесать.
– И все же я не могу понять истинных причин для вашей раздражительности, уважаемый Виктор Анатольевич…
Нет причин?
Она это серьезно? Может, спьяну ляпнула?
Одним кофе Диана не ограничивалась. Около нее, как у взрослой девочки, стоит полупустая бутылка коллекционного массандровского вина, а на блюдечке лоснится сочный лимон, обсыпанный сахаром. Как и обещал качок Шварц… мне, правда.
Вот Диана и усугубляет сей нектар время от времени.
– А почему вы решили, что я раздражен? – Я в очередной раз потянулся за пирожным. – Вовсе нет. Я не раздражен. Я просто в бешенстве!
И не хочу ведь, а руки сами пихают мне в рот сладости.
– Вам очень хочется, чтобы я оправдывалась?
– Мне очень хочется… опять проголодаться. А ваш Шварц без устали таскает мне сюда деликатесы!
Диана улыбнулась и вновь пригубила ароматное вино густого темно-вишневого цвета.
– Помните, я вам говорила, что на вашу личность очень много поставлено?
– Я думал, это вы для… красного словца.
– Правильно думали. Потому что на самом деле все еще сложнее…
– Но вы мне традиционно опять не можете всего рассказать? Потому что вселенная грозит пальчиком. Так?
Миниатюрной вилочкой Диана отправила себе в рот ломтик лимона. Губы у нее были накрашены в тон плещущемуся в бокале вину. А тени на веках странным образом перекликались с темно-стальными тучками, которые меланхолично ползали по близлежащим вершинам. Под цвет ее глаз. Интересно, эта палитра сложилась случайно? Что-то мне подсказывает, что… нет.
Мне опять улыбнулись.
– Мы ведь нашли с вами точку соприкосновения? Правда? Вы рассказываете мне свои гипотезы с предположениями, а я… думаю, как дать вам понять, что вы очередной раз попадаете пальцем в это огромное серое небо. Или решаю вообще вам ничего не давать…
– …Если я угадал, – продолжил я ее мысль. – Я помню. Только, если вас послушать, ни одна моя гипотеза не имеет права на существование.
– Может быть…
Почему же она меня так бесит?
Приятная во всех отношениях женщина, хоть и не очень красивая при ближайшем рассмотрении. Зато умная. Жила очень долго, видела на своем веку… нет, не так… на своих веках – видела множество интересных и уникальных людей. То есть имела все шансы обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. Ну и внутренний мир раскрасить самыми разнообразными духовными сокровищами.
Но ведь… бесит же все равно!
Я вздохнул и постарался сменить тему с абстрактной на более актуальную.
– Я могу быть спокоен, что с Ириной все в порядке?
– Ее нашли. И с ней все в порядке.
– А долго искали?
– Как это ни странно… нет. Это и правда оказался дом на перекрестке – ты дежурного скоординировал правильно. Повезло… ей.
– А где Ирина сейчас? Вот в данную конкретную минуту?
– В больнице.
– А диагноз можно узнать?
– Можно.
– Ну! Какой диагноз? Что с ней?
– Не знаю…
Чем бы в нее запустить? Эклерами?
Я помолчал и попытался расслабиться. Взял коротенькую примиряющую паузу.
– А кто знает? – Мой голос звучал просто по-ангельски терпеливо. – Вы можете сказать, кто знает диагноз?
– Может быть… ее лечащий врач?
Я в раздражении откинулся на спинку шезлонга.
Двоякие ощущения.
С одной стороны, компашка здесь подобралась еще та! Не все их действия и поступки могут быть безоговорочно оправданы мною, но в логике им точно не откажешь. И ответы есть практически на все мои вопросы. Точнее, не сами ответы, а… полунамеки, аллегории и метафоры, иначе тут не разговаривают. Честно признаюсь, интересно мне, хотя такой стиль общения сильно раздражает. Не все пока понятно в сложившейся общей картине, но… все равно жутко интересно.
С другой стороны, чем больше они меня бесят, тем сильнее тянет вернуться в родную среду. К родителям, друзьям и товарищам. К Ирине. Скучаю по всем страшно, хотя не было меня всего каких-то пару-тройку дней. А ощущение такое, что все близкие остались в далекой прошлой жизни. Той, что была до… Красной скалы.
А еще… здесь просто уютно!
За счет ненастной погоды, уединения и чистого воздуха. Да-да, даже пасмурная хмарь выглядит тут привлекательно. До такой степени, что о возвращении даже не хочется пока и думать.
Но думать надо. И возвращаться надо…
Говорю же, двоякие ощущения.
До шизофрении.
– А как вообще получилось, что инструктор горкома партии оказался именно здесь? В глуши? На… ферме полудиких свиней?
– Приехал на автобусе.
– Очень смешно. Не устали валять дурака? Вы ведь поняли мой вопрос! К чему эти шуточки? Меня интересует его неожиданная трансформация в фермера. Откуда у него внезапно появилось целое свинохозяйство?
– Внезапно?
– О! Поверьте, мы бы знали!
– Вы чересчур переоцениваете возможности ваших органов безопасности. Будь так – бандеровские идеи на Украине давным-давно были бы выжжены каленым железом.
– Пожалели просто, – проворчал я. – А вы, кстати, увиливаете от вопроса. Что там с фермой?
– А это не его ферма. – Диана посмотрела на туманные вершины сквозь вино в бокале. – Красиво…
– А чья? – терпеливо поинтересовался я, слегка стиснув зубы.
– Его сослуживца по концлагерю.
– Он здесь… прятался, что ли?
– Ага. Прятался. Пока его Полищук не нашел. И не сдал, как пособника фашистов.
– Вон оно как! А ферму, получается…
– А на ферму поселил сестру.
– Чью сестру? – опешил я.
Диана с легкой жалостью глянула на меня.
– Вы меня, Виктор Анатольевич, порой просто умиляете. Иметь такой потенциал – и задавать совершенно никчемные вопросы! Это надо исхитриться.
– Думаете, обижусь? Не на того напали! Чья сестра? Полищука, что ли? В смысле… Крохмалюка?
– Можете ведь, когда захотите. – Диана вновь намочила губы в вине, темно-красные губы в вишневом вине.
«Черный мускат»? Этикетка развернута от меня. Хотя… какая мне разница?
Я помолчал, осмысливая.
– А дом, куда баба Дуня… кхм… Крохмалючка… заманила Ирину? Он чей?
Диана пожала плечами.
– Какая разница?
– Тем не менее!
– Дом записан на умершего от старости человека. Просто смерть в ЗАГСе не фиксировали. Поверьте, у Полищука такие возможности были.
– И умер он… тоже не совсем от старости, – предположил я задумчиво. – И такие у него возможности… тоже были.
– Очень может быть. У него, кстати, еще есть такой же дом в центре. И две квартиры. Кроме той, которую Полищук официально получил от города.
Чудовище.
– А почему вы его раньше не остановили?
Диана с изумлением воззрилась на меня:
– Кого?
– Полищука! Тьфу, Крохмалюка. Мразь эту!
– Да с какой это стати?
– Из соображений человеколюбия!
– Вы нас случайно со… СМЕРШем не перепутали? Или, еще лучше, с тайным орденом ассасинов? Мы никому ничего не должны. Мы лишь хотим сохранить этот общественный строй. Всего-навсего. И кстати, таких, как Полищук, по всей стране знаете сколько? Сотни! И треть из них… коммунисты! Прикажете нам самолично чистить все ваши авгиевы конюшни? Думаете, мы обязаны? А ваш Пятый… тогда на что?
Это был сильный вопрос. Нокаутирующий.
Очень резануло «ВАШИ… авгиевы конюшни».
– Ну ладно, – все равно не сдавался я. – Не обязаны. Это НАШИ… конюшни. А мешать надо было зачем?
– Мы, и чтобы мешали? – искренне удивилась Диана. – Ну уж нет! Мы никому никогда не мешаем, не наш метод. Наоборот, скорее…
– А почему тогда вы мне подсунули Татарина? – вспомнил я. – Лично вы сказали, что моя бабушка знает, кто убийца! Ведь это было чистое вранье!
Диана, скучая, посмотрела на меня, потом на небо.
– Что есть ложь? Тень. «Разве может тень погасить Солнце?» Кафка. Из позднего.
– Началось! А как вам так: «Разве может Солнце светить там, где уже лежит тень?» – с заумным видом парировал я. – Или где тучи висят над башкой? Караваев-Таврический. Из раннего. А еще тень любит ложиться… на плетень. Это уже поздний Караваев. Сидящий перед вами и недоумевающий по поводу ваших благомудростей. Просто ответьте – соврали зачем? Не стыдно?
Даже не смутилась.
Даже скучать не перестала, словно львица, случайно придавившая борзого мышонка. Вроде и еда для хищницы, да только разве наешься? Так, на один зуб. Даже поохотиться толком не пришлось. Скучно.
– А я и не врала, – чуть коснулась пальцами губ.
Думала, не замечу, что она так зевок подавила. Или… она специально сделала это движение, чтобы я заметил? Невыносимая женщина!
– Не врали? – окрысился я. – А что? Просто вводили в заблуждение?
– Не-а! Это вы сами все интерпретировали. Я сказала тогда: «Ваша бабушка поможет». А «поможет» от «знает» очень сильно отличается. Вы не находите?
Я нахмурился, пытаясь вспомнить тот разговор в медпункте.
– Что вы все юлите? – сдался наконец я, отчего еще больше разозлился. – Смысл-то не меняется. Вы меня направили по ложному следу!
– В результате которого вы, так или иначе, все же вышли на убийцу. В чем вам и помогла ваша бабушка, направив вас по адресу Нарбекова. А там вы нашли значок, который и вывел вас через немецких архивариусов на фамилию Крохмалюк. Дальше – дело техники, что вы прекрасно и продемонстрировали. Что не так? Разве бабушка не помогла? Очень даже помогла… как я и обещала.
У нее на все есть отмазки!
Странно, если было бы по-другому, учитывая возраст. И пара десятков неучтенных перерождений. Придушенный мышонок пискнул и… затих. На время. Пока окончательно не сожрали… тьфу ты, опять неприятные ассоциации.
Тем не менее Диана права.
Все равно бесит!
Я цапнул очередной эклер в качестве протеста и демонстративно отвернулся к лесу. Лес был сер, густ и неприветлив. А тоже вызывал нелицеприятные воспоминания, связанные с недавней ночной прогулкой вокруг скотного двора. И не только вокруг, надо заметить…
– Послушайте, а группа наша засадная у церкви до утра просидела?
Диана поставила бокал на столик и еле заметно поморщилась – опять не о том я спрашиваю. Для нее все это – мелочь, пустяки. Сопутствующие накладки, недостойные внимания.
– Понятия не имею.
– А… там же человек разбился! Об этом кому-нибудь сообщили?
– Любопытно просто, каким невообразимо стихийным образом носятся у вас мысли в голове. Это действительно важно?
Вот как у нее получается так выводить меня из себя?
– А вы мне то «тыкете», то «выкаете»! – в отместку слегка по-детски заявил я. – Тоже стихия в мозгах бушует? Не определились еще?
Диана кротко вздохнула, всем своим видом демонстрируя толерантное сочувствие по факту моей воинствующей непоследовательности. Тем не менее ответила… на вопрос, который был раньше.
– Анатолий, тот самый милиционер, которому ВЫ… очень понравились…
– Толик-алкоголик?
– Да-да, он самый. Как раз вместе с вашей группой он всю ночь, и утро, и весь следующий день расследовал и оформлял тот кошмарный несчастный случай. Как можно подходить так близко к обрыву в нетрезвом состоянии! Ужасное легкомыслие!
– А… то, что он по веревке…
– Вы знаете, не было никаких веревок! Анатолий специально искал-искал да и не нашел ничего. Вообще никаких следов присутствия посторонних! Ни сумки брезентовой, ни канатов с забитыми костылями, ни пучков обвязок в нише над пропастью…
Понятно, дальше можно не продолжать.
Следы моего участия в тех событиях полностью зачищены.
– И все-таки я хочу понять! – решительно отложил я надкушенный эклер и вновь начал крутить скользкую Диану, предварительно тщательно прожевав очередную сладость и запив ее дымящимся на морозце кофе. – Эта авантюра с карабином! Вы зачем мне его подсунули? Ведь решающей роли он в моем спасении не сыграл.
– Правильно, – подтвердила Диана и опять отхлебнула вина. – Не сыграл.
– Он ведь скорее меня даже подвел! Толкнул на риск этого сумасшедшего спуска по канату. Кабы не эта железка, не эта потенциальная возможность использовать для спасения трос, я, может быть… стал бы прорываться в другую сторону. Где не пришлось бы охреневать от прелестей высоты! Через… бабку Дуню, к примеру. Наверняка бы я от нее увернулся…
Произнес это вслух, а про себя тут же подумалось само собой: «А вот она от своих поросят увернуться не смогла…»
– Наверняка бы… увернулся.
– Ну!
– А может быть, и нет.
Что лучше для метания – эклеры или медовик?
Во! Пирожное «картошка». И липкое, и компактное, и в ладонь хорошо ложится…
Домой хочу.
Уеду я от вас. Злые вы.
– А ваш финт с высадкой ребенка в ночном лесу? – Я упрямо стиснул зубы. – Эту подставу я иначе как наблюдением над подопытной крысой и не расцениваю. Я вам что, мышь лабораторная?!
– Вы не мышь. Вы – человек, наделенный необъяснимыми свойствами.
– Вы, Диана Сергеевна, их еще фантастическими назовите…
– И назову. Вы – человек, наделенный фантастическими свойствами.
Я щелчком отправил в сухую траву валяющуюся на столе огромную крошку от пирожного. Ест тут кто-то, как поросенок.
Мм… вновь неприятное сравнение.
– То есть к тем свиньям собачьим меня привели как раз эти самые фантастические свойства?
Прозвучало как ругательство.
Только разве эту женщину можно вывести из себя подобными казусами? Скалу Красную разве можно разрушить, метая в нее голыши с пляжа? Кому, как не мне, легендарному специалисту по экстремальному скалолазанию, это может быть известно лучше всех?
Диана зажмурилась от удовольствия, ловя лицом одинокий лучик солнца, на секунду выглянувшего из-за неуемно крутящихся между горами туч. Я тоже подставил щеку.
Греет! Январь месяц, а солнце греет.
– Чистота эксперимента, – неожиданно произнесла Диана, не открывая глаз. – Я передала ТЕБЕ карабин, чтобы определить одну тенденцию, тем самым смазав определение другой, гораздо более важной.
– А это… так и задумывалось? – опешил я. – Именно так вы все распланировали?
– Нет, конечно, – беспечно отмахнулась эта невыносимая женщина. – Жалко тебя просто стало…
– Меня? Вам?
– Именно мне. А чего здесь такого?
– Да… ничего. Пожалел волк кобылу…
Диана открыла глаза и внимательно посмотрела на меня. Потом улыбнулась, откинулась на спинку шезлонга и вновь продолжила щуриться на солнышко. На небе действительно стали появляться редкие бледно-голубые просветы между тучками. Все больше и больше, и в разных местах. Все намекало на скорую ясную погоду. Здесь эти вещи происходят в считаные минуты: зашел в дом во время дождя, выпил чаю, вышел – солнце.
Иногда и чай не обязателен.
– Да, это была моя слабость, – легкомысленно заявила Диана. – Ты бы и так выкрутился из неприятностей около разрушенной церкви, но мне хотелось дать тебе еще один шанс на спасение.
– Доброта ваша, миледи, границ не знает…
– К тому же важно было понять, как твои необыкновенные свойства коррелируются привнесенными благофакторами.
– То есть стану я на самом деле использовать карабин или нет?
– В точку!
– А то, что я его все же использовал, да к тому же остался жив при этом, вам, экспериментаторам хреновым, так и не дало абсолютно стерильной картины – как же я на самом деле буду корячиться под страхом смерти. Так? И поэтому вы меня забросили к свиньям? Одна из которых оказалась человекообразной…
Диана грустно вздохнула.
– Зачем вы обижаете животных?
– Так я прав?
– И да, и нет…
– Прекратите! – взбеленился я. – Что вы крутите постоянно? Нет других объяснений всем этим вашим диким маневрам! Вы специально выкинули меня ночью черт знает где, чтобы усложнить стартовый фон. Чтобы вычислить – куда же я пойду? Найду ли я ферму? А как я буду свою задницу спасать между обрезом и клыками? Правда ведь интересно?
– Правда! – совершенно серьезно ответила Диана. – Ты даже не представляешь, насколько… правда!
– А я? – Я вновь опешил от этого невиданного цинизма. – А как же мои… чувства? Ощущения? Мой ужас перед… всем этим? О чем я даже словами не хочу говорить лишний раз, чтобы заикой не стать задним числом? Вы… с-совсем, что ли… охренели?
Все, слова закончились.
А метать пирожные в это равнодушное лицо – это слишком по-детски.
Эксперименты они ставят. Над людьми… эксперименты!
ГДЕ-ТО Я УЖЕ ЭТО ВСЕ КОГДА-ТО… СЛЫШАЛ.
Слышал, как тоже когда-то ставили себе опыты над людьми, экспериментируя с «человеческим материалом», и тоже находили тысячи причин для обоснований собственного кретинизма. И все равно кончили… хуже не придумаешь. Хоть след свой вонючий в истории человечества все же оставили надолго.
Полищук вам в пример!
Можно, конечно, в наши дни опять пытаться поменять плюс на минус, можно переписать отдельные исторические события, да что там, вообще всю историю перелопатить в фарш. А вот генетическую память людей все же не перешибешь. Рефлексов на кровь, ставших уже безусловными, не подменишь. Кое-что важное навсегда уже зашито в код выживаемости человека, как ведущего представителя всех живых существ. И звучит этот код-дуалист вот так: «Человеколюбие должно быть сильнее человеконенавистничества». Упрощенно: «Любовь сильнее ненависти». Знакомо? Вызывает ассоциации? Именно так, а не иначе! Если нет – сдохнем как вид.
Вымрем как мамонты!
И все равно, вопреки инстинкту выживания и элементарному здравому смыслу, этот волшебный код раз за разом упорно пытаются искорежить.
А сам процесс ломки выглядит как… РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЕ.
Как возвращение в сознание цивилизации гомо сапиенсов приоритета ненависти.
Да-да! Именно это и происходит сейчас, в двадцать первом веке, на обломках моей страны.
Не так?
А как тогда расценивать вездесущую подмену понятий и выхолаживающий сквозняк антиморали из «окон Овертона»? Однополые браки, говорите? Глобализм экономики? А чего плохого в замирении ветеранов СС и Красной армии? А чего плохого в том, что ребенок десяти лет может сам себе выбрать… пол? Гендер по-новомодному. А почему бы Церковь, скажем, этот вековой оплот морали и традиционализма, не расколоть в пух и прах, если этого требует сиюминутная политическая конъюнктура? А почему бы новой Церкви не благословить гомофилию с педофилией? Ведь людям так это нравится! Гендероносцам! Пусть и не всем, но все же! Нельзя же, оказывается, обижать меньшинства, защищать их, болезных, надо! Даже в ущерб основному человеческому большинству. Великого ума идея! А почему бы вообще не запретить думать? Дабы не нарушать гражданских прав и нежных чувств… дураков! Их тоже… меньшинство. Или… да нет, пока я надеюсь, что это так.
И ко всему прочему, раз пошла такая ломка, почему бы между делом не залить кровью мою родную Украину по капризу забугорного воротилы? Руками местных прикормленных денежных мешков. И продажных политиканов в обнимку с раннеполовозрелыми недоумками. Да еще и при использовании химеры национального превосходства, которую с радостью подхватят недобитые из гуманистических соображений всякие Полищуки-Крохмалюки и их воспитанники.
А их много осталось еще на земле, ох как много! Права Диана.
И все эти перечисленные инновации молодого века, заметьте, все это вкупе направлено лишь только на одно – на РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЕ! На глобальное латентное уничтожение личности, семьи, традиционных социальных структур и отношений. На возвращение человеку прежних, давно забытых и отброшенных цивилизацией звериных инстинктов.
На пропаганду и героизацию НЕНАВИСТИ.
«Человек человеку волк», «своя рубашка ближе к телу», «каждый сам за себя», «после нас хоть потоп» – продолжать? «Слава нации», «смерть врагам», еще немного – и… «каждому свое»! Императивы уже созданы. Методики отработаны. Технологии обкатаны и продолжают обкатываться на площадях и майданах недореволюций всех цветов радуги.
Вы еще за радугу ответите! Детям.
А пока – вперед, к темному и туманному будущему! И кто-то уже начинает подозревать, что… вовсе и не «с нами Бог»! Другой кто-то с нами. И это его шаловливая лапа со скрежетом и завываниями царапает нам зловещий маршрут… в никуда.
В небытие…
А с чего все началось?
С пустяка! С компромисса с самим собой, с уступки и соглашения с собственной совестью. Где промолчать, а где и не заметить. И вообще, ведь цель оправдывает средства?
Разве нет?
Ну, скажет кто-то… если цель грандиозна, а средства… не очень уж преступны. Согласитесь только! Согласились уже? Тогда хлоп… и стали вы, дорогуша, уже «чуть-чуть беременным». Поздравляю! Теперь можно и цель выбрать попроще, и средства покровавее.
Потому что… все!
Поезд ушел. Защитный код-дуалист в человеке надломлен. Да и не такой он уже и прочный оказался на поверку. Какая, к чертям, любовь? К чему эти сопли? Ненавидеть – ведь оно проще! Инстинкты звериные, где вы? Можете возвращаться с гиканьем и факельными шествиями в усыхающий до размеров грецкого ореха мозг.
А человек уже чуть-чуть, самую малость… не совсем и человек.
А «не-человек» – это кто? Это – НЕЛЮДЬ, как ни крути философскими умозаключениями!
Вот такого НЕЛЮДЯ я совсем недавно и повстречал… на свою голову.
И повторений что-то больше не хочется, даже если новый «не-человек» прекрасен, как английская принцесса. НЕЛЮДЬ, СВЕРХЛЮДЬ – какая разница? Те же яйца, только в профиль.
Внутри все клокотало.
Вроде так все пристойно начиналось – чаек-кофеек, печенюшки… пусть и опошленные слегка флешмобами американской леди Нуланд. Пироженки тут разные натаскали. Природа, ландшафты… а вот изнутри просто лезет наружу неуправляемое бешенство.
Слепое и малообъяснимое.
Наверное, потому что очень скоро все это мнимое благополучие вокруг посыплется. И не только здесь, в горах. Во всей стране. И десяти лет не пройдет, как повыползают из своих щелей недобитые полищуки-крохмалюки, и люди научатся, к своему собственному изумлению, ненавидеть по-настоящему.
А ведь сейчас, в этом времени, еще ничего не поздно!
Грядущий обвал можно лишь предугадать по отдельно скатывающимся в пропасть безобидным камешкам. Но ведь я-то могу и не угадывать, я точно знаю, что обвал будет! Свершится акт агрессии против главного защитного кода человеческой цивилизации.
Против человеколюбия.
И пока это обратимо!
– Так, говорите, вам нужен помощник, чтобы изменить будущее? – мрачно спросил я Диану прямо в лоб.
Хватит экивоков! Нечего тут юлить и жрать пирожные.
– Да. Только не сейчас. Не скоро еще.
– Мне пофиг. Я согласен. – Отбросив от себя плед, я встал с шезлонга. – Где моя одежда?
– Уже уходите?
– С радостью. Надоело мне здесь прохлаждаться. А вы, пока это ваше «скоро» не наступило, катитесь-ка…
На все четыре стороны!

Ноябрь 2018 года